— Всем спать! Оставьте её в покое... пока бороду не подпалили за ваши прибауточки.
Хоббиты понуро поплелись на свои места, отчаянно желая остаться и всё увидеть своими глазами. Гимли уходил последним, ужасно довольный собой. Около Гермионы остались старец, Арагорн, Леголас и тенью стоящий рядом Боромир. В душе он мрачно торжествовал: девушке уже не удалось оправдать репутацию тихого, надёжного и спокойного союзника, раз она бродит во сне и видит какие-то кошмары.
— Вовсе не обязательно всем оказывать такое повышенное внимание, — Гэндальф недвусмысленно намекал всем оставить девушку в покое, но Боромир вновь упёрся.
— Я требую объяснений.
Голос гондорца режет по ушам. Грейнджер ещё не осознавала, что её прогулки во сне привлекли к ней ненужное и повышенное внимание со стороны каждого из Братства. Она не могла объяснить, что с ней происходило, и почему сны казались настолько настоящими, и каждый раз так или иначе девушка видела злополучное кольцо, которое Фродо носил у себя на груди, и слышала голос, призывающий её к кровопролитию. Страшнее этого то, что она потеряла над собой контроль и неосознанно причинила кому-то вред, а ведь в её руках и в правду могла оказаться волшебная палочка.
Успокаиваясь в окружении эльфа, волшебница осознавала другую реальность. Откуда бы ни взялись эти странные сны, по пробуждению ей придётся расхлёбывать их последствия. Одно из них стояло совсем рядом и требовало объяснений. Боромиру изначально не понравилась идея оставить её в Братстве, а теперь у него был отличный повод настоять на своём и попытаться переубедить остальных в том, что она может причинить вред любому из них, даже если изначально чуть не убила себя, решив прогуляться в пропасть. И как объяснить то, что с ней случилось, так, чтобы ей поверили, дочь маглов не знала.
— Девушка первый день в новом мире, и ей приснился просто плохой сон, — как ни в чём ни бывало, примирительно объяснил старец, а Леголас в тот момент мысленно поблагодарил его. Он знал, что Митрандир почувствовал то же, что и эльф в первую ночью в той самой пещере, но не стал пугать всех известием, которое так жаждали услышать и истолковать по-своему некоторые люди. — Нет нужды стоять над душой; идите спать.
Никто не смел противиться велению Гэндальфа Серого.
— А ты... — указал он на эльфа, отряхивающегося от снега и стирающего пальцем кровь с верхней губы. — Останься.
Грейнджер отстранилась от эльфа, понимая, что пора бы взять себя в руки, утёрла лицо от слёз, которые больше не просились на глаза, и поднялась на ноги, чувствуя неподдельную вялость и слабость. Волшебница была подавлена и после огромного выплеска эмоций, как никогда, чувствовала себя опустошённой и обескураженной. У неё не было ответов и объяснений — зазнайке утёрли нос.
— Спасибо, — негромко поблагодарила Гермиона Мидрандира за выпроваживание Боромира и компании. Ей стало заметно спокойнее, когда толпа разошлась, и она оказалась в окружении двоих. Не сказать, что тот же Пиппин, которому она была обязана не меньше, чем Леголасу, или Гимли вызывали у неё негативные эмоции, но она чувствовала себя виноватой. Перед ними всеми, и боялась рассказать о том, что видела.
Поддерживая Гермиону, Хранители дошли до костра. Гэндальф не давал им начать разговор, пока не убедился, что все хотя бы изображают глубокий сон. В целом, этим единодушно занималось пол-лагеря... но отгородиться от чужих ушей у троицы не было никакой возможности. Грейнджер всматривалась в пламя костра, но не видела его. В голове иногда звучали голоса матери и друзей, пока её не отвлёк Мидрандир.
— Я не буду спрашивать тебя, что ты видела, — произнёс старец, проницательно глядя на девушку. Он просто вытянул вперёд ладонь, подавая её Гермионе. — Коснись.
Девушка не хотела рассказывать, что она видела, не желала заново переживать это даже в пересказе, но понимала, что это необходимо. Она протянула руку к старцу и неуверенно его коснулась. Волшебница чувствовала, что может довериться ему, и, что таить, хотела бы выговориться, озвучить свои страхи, обезличив их, чтобы ей стало легче. Она хотела быть сильной и слишком часто корчила из себя самоуверенную и независимую, но, столкнувшись с новым, понимала, что не всё в мире измеряется библиотеками и её личными знаниями. В чём-то и она нуждается в помощи.
Едва коснувшись ладони Гэндальфа, девушка вновь была выдернута из реальности. Гермиона вздрогнула от неожиданности; сознание затопили обрывки двух снов. Даже переживая их снова, зная, что это лишь несбывшийся вымысел, она чувствовала их тяжесть и тот страх, что испытывала, пребывая в навеянном мире. Она видела себя со стороны и хотела бы отказаться от того, что видит, разорвать связь с волшебником, но терпела, убеждая себя в том, что это необходимо. Только теперь, наблюдая за всем, волшебница начала отдалённо вспоминать, что где-то уже слышала о подобном. Гарри… В его сознание, меняя воспоминания, так же врывался Волан-де-Морт. Тогда Гермионе не довелось ощутить на себе тёмное влияние, но она видела, как её друг боролся за то, что ему дорого, и знала, как действует это заклинание. Ей стало немного спокойнее от мысли, что природа этого видения ей относительно знакома. Даже в мире, казалось бы, настолько чужом, что-то осталось от дома.