Леголас всё время заставлял её говорить, не давая ей провалиться в забытье. Просил рассказать ему что угодно. Сказки, легенды, были и другие истории... лишь бы знать, что камни не усилили давление, и её позвоночник не сломается под тяжестью Морийских камней.
За пару дней молчания и внутренних разговоров с собой у Гермионы должен был развязаться язык, выдавая одну историю за другой, но общая усталость сказывалась на нежелании говорить вообще. Каждый раз, когда её клонило в беспамятство и она замолкала на полуслове, клюя носом в грязь, её будил голос Леголаса. Удивительно, как никто из орков или гоблинов не услышал их голоса и шум, поднятый разгребанием завала. На них уже давно должны были натолкнуться, но судьба давала им время.
Лёгкое дуновение ветра. Девушка почувствовала, как он закрадывается между камней и приносит прохладный и свежий воздух, в сравнении с тем, которым ей приходилось дышать последние несколько дней. Она подтянулась немного ближе и попыталась нащупать в темноте заветный провал или щель, чтобы убедиться в том, что ей это не показалось.
— Гермиона! — выдохнул Леголас, когда сквозь щель, растасканную им между камнями, наружу просунулись тонкие, истерзанные в кровь девичьи пальцы с сорванными ногтями... не отдавая себе отчета, он переплел свои пальцы с её, сжав ладошку в своей руке, и приник на секунду грудью к склепу из камней, с облегчением выдыхая. Грейнджер вымученно, но счастливо улыбнулась, когда почувствовала, как своей же ладонью гладит ветер, а следом и ощутила живое, самое настоящее тепло. Волшебница сжала пальцы эльфа и, закрыв глаза, уткнулась лбом в камни, вторя ему облегчённым выдохом.
Почему-то в тот момент эти израненные пальцы казались чуть ли не половиной победы, воплощённым подтверждением того, что они пока что живы, а значит — выберутся отсюда.
***
На разбор её темницы ушло около восьми часов — примерно через столько времени из-под завала показалась большая часть Гермионы. Оказалось, ей повезло больше, чем её соседям — эльф попутно откопал два гоблинских трупа, которые уже начинали смердеть.
Чем больше Гермиона показывалась наружу, тем сильнее становилось её желание выкарабкаться из-под камней, но она каждый раз останавливала себя пониманием, что любое движение может вызвать новый обвал, и тогда уже Леголас навряд ли её вызволит, если, конечно, будет что вызволять.
Даже в темноте взглянуть на неё было страшно — она смотрела на эльфа тёмными, ввалившимися от голода и опухшими от слёз глазами... под острыми скулами нарисованы чёрные тени, губы иссохшиеся, искусанные, замученные немыми рыданиями. Нога была придавлена камнем и извлечена последней; явно сломана, кости раздроблены.
Чувствительность начинала возвращаться к ней и первое, чего девушка пожелала, вернуть освобождённую ногу обратно под камень. Боль ударила с новой силой с пламенным приветом от повреждённой конечности. Слабость и тошнота не добавляли радости и, честно говоря, Гермиона и рада была повиснуть на шее у спасшего её эльфа, крепко обнять и не единожды от души поблагодарить его за то, что он вернулся за ней, в очередной раз рискуя своей жизнью, но все радужные мотивы разбились о горькую реальность. Она не могла встать на ноги, не могла даже пошевелить одной из них, чувствуя острую боль, и постоянно тянулась к ней рукой, чтобы проверить, насколько всё плохо. Девушка паниковала. Ей казалось, что до этого с её ногами всё было в порядке и она отчётливо чувствовала, как шевелила обеими, чтобы разогнать кровь, как могла, из-за своего скованного положения. Грейнджер думалось, что всё это случилось не с ней, и тихие отрицания вылились в новый поток слёз, хотя, казалось бы, после трёхдневного обезвоживания уже не должно было остаться жидкости в организме, чтобы выплакаться снова. Она, не осознавая того, говорила о том, как хочет вернуться домой, как ей надоел этот странный и непонятный мир, в котором она оказалась, как она злилась на Рональда за то, что он её не послушал, и как ругалась на саму себя за то, что устроила этот обвал.