Балрог обрушился на мост, а Леголас во всю мощь рванул по нему к выходу. Каменное строение рушилось; Балрог проваливался, опора уходила из-под ног, мост крупными кусками уходил в бездну. Прыжками преодолевая обрушившиеся участки, эльф вместе с волшебницей на спине отчаянно пытался удрать.
Ужасный грохот и рёв резанул по ушам; олень не оборачивался, пока не достиг противоположного края. За их спинами окончательно обрушился мост, унося Балрога с собой в бездну...
Проводив его взглядом, олень шарахнулся от промелькнувшей мимо стрелы, едва не уронив не ожидавшую такого поворота событий Гермиону. Не желая ни секунды больше задерживаться в этих стенах, Леголас живо направился к лестнице наружу, увозя из тьмы раненую волшебницу.
***
Солнечный свет... и свежий ветер. Выбравшись наружу и отойдя от стен Мории на приличное расстояние, эльф сгрузил волшебницу на каменистую поверхность. Переполнявшие его радость и ликование были той самой бочкой мёда, в которой плавала та злополучная ложка дегтя...
Гермиона сощурилась от яркого света. Глаза настолько привыкли к темноте, что поначалу дневное светило их сильно резало, пока в голове не забилась мысль, что тьма осталась позади вместе со всеми ужасами Мории, которые обрушились на них. Не было ни Барлога, ни орков. Только она и… Девушка перевела взгляд на своего спасителя.
«Олень…» — сконфуженно подумала она, изумлённо-виновато смотря на ликующего эльфийского принца. Ей недоставало смелости сказать ему, что они выбрались из морийских стен не совсем так, как бы им обоим того хотелось, но худшие новости ждали Леголаса впереди. Дочь маглов не решалась прерывать радость эльфа, а потому ждала, когда он сам заметит некоторые изменения в себе. Долго ждать не пришлось.
Вывернув голову, Леголас расширившимися глазами увидел собственный круп и куцый хвост. На морде отразилась целая гамма эмоций. Переведя взгляд на землю, он натурально обомлел — у его тени были огромные, ветвистые рога.
Видели когда-нибудь обалдевшего оленя? Ну вот, Гермиона видела.
— Так… тихо, Леголас… — вкрадчиво и успокаивающе начала волшебница, когда увидела перекошенное ли… э… морду оленя. — Спокойно… — легко ей говорить — она-то, несмотря на полученные раны, своего человеческого облика не утратила, но не понаслышке знала, какого это, просидеть в звериной шкуре. Спасибо шерсти кошки Аргуса Филча, которую она своими руками бросила в своё оборотное зелье.
Ситуация медленно начинала выходить из-под контроля. Возмущённо взревев, зверь поднялся на дыбы, словно отшатнувшись от собственной тени.
— Тише, Леголас! Успокойся! — девушка подскочила на ноги вместе со вставшим на дыбы оленем, но почти сразу же пожалела о своём желании подойти к ошалелому эльфу. Нога отозвалась болью и вскинутые руки вернулись обратно, как и задница волшебницы — на каменистую поверхность. Ибо нечего страдать ерундой и лезть под копыта.
Осознанный взгляд голубых глаз пал на Гермиону. Леголас буквально навис над ней, требовательно выжидая, когда же его величество расколдуют.
Внутри дрогнули сомнения — палочка-то сломана... Брови зверя надломились, выражение морды скорее напомнило отчаянную мольбу на тему: «Только не говори мне, что ты не сможешь». Гермионе стало не по себе. Она отвела глаза, бегая ими по округе, только бы не смотреть на обращённого лихолесского принца, которому должна была сказать горькую правду. Леголас и сам уже начинал подозревать ответ из-за её молчания, ну и того, что он видел. Тут и дураку станет понятно, что она пока что бессильна что-либо сделать. Грейнджер сделала глубокий вдох, собираясь с духом.
— Повреждённые волшебные палочки непредсказуемы, — как можно более ровным и спокойным тоном начала волшебница, постепенно возвращая взгляд собеседнику, но всё равно поймала себя на мысли, что так или иначе старается избежать контакта с его глазами. — Твоя… форма — это подтверждение моих слов. Я рассчитывала на другой эффект от заклинания и не уверена, что с такой волшебной палочкой смогу что-либо сделать, — от честного признания немного стало легче, но проблема не исчезла. Перед ней всё также стоял олень вместо парня, а повреждённая палочка оставалась у неё в руке, как плачевное доказательство того, что это правда.