— Именно поэтому ты оставил меня там? — голос прозвучал тише, чем ей хотелось, но она надеялась, что гондорец не почувствовал её страха.
«Она помнит...» — полыхнуло в его сознании, разрушив все надежды на чудесное избавление. Эта девушка — будто бочка с порохом, подложенная под ворота... ждать, что она взорвётся — всё равно, что впустить врага в собственный дом. Боромир не мог этого допустить. Он лихорадочно соображал...
Но ведь это могло ей привидеться, не так ли? Главное, убедить саму волшебницу в том, что образ уходящего Боромира — лишь шутка воспалённого мозга, одуревшего от сидения под завалом камней. Убедить... или напугать. Ничто не сковывало его в действиях.
Он как будто по крошкам сжирал её чувство собственной безопасности; Боромир видел, как Гермиона сжимается и пытается отступить. Боится. Помнит и боится. Это только добавляло масла в огонь человеку, воину, который привык к тому, что побеждает сила. Для него брать нужное и желаемое силой было образом жизни, и сейчас он видел слабость — а значит чувствовал, как в жилах закипает кровь.
Грейнджер видела, как лихорадочно бегают глаза испуганного гондорца в поисках ответов. Он ожидал, что она не вернётся — это да, но ошибся не только в том, что не убедился в её смерти, — он опрометчиво предположил, что его проступок останется без внимания, что всё так просто сойдёт ему с рук. Отчасти вина за это лежала на волшебнице — промолчала и ничего не сказала, когда все были в сборе, и не сделала этого после, будто намеренно закрыла глаза на инцидент. Даже после предупреждения Галадриэль волшебница не изменила своего решения и не попыталась что-либо предпринять, чтобы обезопасить себя, а теперь, как перепуганная пичуга, искала место, где можно укрыться.
Слишком сладко он пел, разговаривая с ней, как с маленьким и глупым ребёнком, который живёт своими фантазиями и выдаёт их за реальность. Слишком сильно хотел навязать ей своё мнение и переубедить, заставить засомневаться, но гондорец не обладал способностями переубеждения лотлориэнской Владычицы. Он был собой. И ничуть не изменился.
— Я оставил? Вздор, Гермиона, ты просто сильно ударилась головой. Я бы вернулся за тобой, но... я был уверен, что ты уже мертва, а гоблины не ждали, когда ты подашь признаки жизни. Я сам еле выжил... — Уже зажившая ранка на виске девушки привлекла внимание гондорца. Грубые пальцы потянулись к её лицу — убрать за ухо выбившуюся прядь. — Провести столько времени под завалом... у тебя просто помутнился разум, если ты думаешь, что я оставил тебя там умирать. Мне нет причин желать тебе смерти.
Протянутая грубая рука, как кусок раскалённого железа с выпирающими острыми шипами, которые так и хотят её ранить. Даже находясь в сантиметрах от её лица, ей казалось, что от пальцев веет чёрным жаром.
— Убери от меня свои руки! — Гермиона взмахнула рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, норовящей укусить её знойным днём, и не позволила мужчине коснуться, ударив его по руке в районе запястья. Девушка не хотела, чтобы он прикасался к ней; она помнила, как всё происходило на самом деле. Пусть она оказалась под завалом, пусть рана на голове напоминала о том, что не всё прошло благополучно и у неё есть почва для сомнений, но эту информацию из её головы смогла достать даже Галадриэль, а значит, где-то там, в её воспоминаниях, это было не просто частью разыгрываемой разумом картины.
Мужчина сполна насладился дерзостью, будто сжимая на кончиках пальцев её ярость и распаляясь ещё больше. Она словно бросала ему вызов. Ведь без палочки это просто тощая, растрёпанная девчонка без роду-племени, неизвестно как закинутая сюда. Без семьи, без родни, без друзей и покровителей.
Но... не совсем.
Ах, да... Этот вездесущий эльф, воплощённая добродетель, неизвестно по какой причине нянькающийся с этой девочкой. Вон, даже в бездну Мории за ней полез, не побоялся, хотя эти Чертоги для него хуже преисподней. Ну и хоббиты, восхищённо вьющиеся вокруг её фокусов с волшебной палочкой... что ж, умение прикинуться овечкой — тоже определённый дар, но Боромир был уверен, что его ей провести не удалось.