Аниэль так радовалась, что Гермионе показалось, будто эльфийка светится. В её глазах мерцал живой блеск восхищения. Девушка немного опешила. Радость эльфийки она не разделяла, потому как сама бы от этих приключений открестилась при любом удавшемся случае. И никогда бы не пожелала чего-то подобного кому-либо. Волшебница сама бы с радостью осталась в безопасном месте, где ей ничего не угрожает, чем снова позволила Боромиру пожать её горло или попытаться коснуться кончиков волос. Не говоря уже о завалах и прочих нелицеприятных моментах прогулок по Средиземью. Были и светлые моменты, но стоили ли они тех страданий, которые ей довелось пережить?
Она не хотела наваливать на искрящуюся любознательностью эльфийку абсолютно всё, что с ней произошло, но кивнула, давая своё согласие на короткие рассказы о приключениях. Девушка предположила, что её помощницу интересуют не столько природа за пределами Лотлориэна, как героические проступки одного небезызвестного лихолесского принца, которому и нос разбить успели, и пощёчину дать, и в оленя превратить, да ещё и верхом прокатиться, как на ездовой лошадке.
За разговорами прошло ещё какое-то время. Грейнджер успела расслабиться и забыть о давящем чувстве на горле. Общество открытой и добродушной эльфийки напоминало нежную материнскую руку, которая прогоняла все тяготы и тревоги от своего ребёнка. Ей стало легче и рассказ, начатый с таким трудом, иногда прерывался шутливыми высказываниями и пародированием кого-то из Братства. Под конец разговора Гермиона облегчённо выдохнула, будто разом сбросила с себя тяжёлый камень, лежавший у неё на груди.
— Доброй ночи, госпожа Гермиона... — уходя, ласково попрощалась с ней Аниэль.
— Доброй ночи, — улыбнулась волшебница, собираясь обернуться к постели и попытаться уснуть. Аниэль отвлекла её снова:
— А знаете, что? — сказала она шепотом, на секунду зависнув у дверей. Гермиона внимательно посмотрела на неё, ожидая продолжения. — Думаю, Вы очень дороги Леголасу, раз он сделал это для Вас...
Это был второй раз, когда Грейнджер не знала, что сказать. Эльфийка оставила её одну с заигравшими в голове мыслями. Очевидные вещи, как водится, всегда проходят мимо девушек. Почему-то так исторически сложилось, что они не замечают даже явной симпатии по отношению к себе, даже если чувства взаимны. В такие моменты, когда кто-то открывает глаза на очевидное, просыпается сначала неверие с тупым и неуверенным «Да?», а потом скомканное принятие с сопоставлением очевидных фактов, которым раньше не придавал значения. В словах Аниэль был смысл. Иначе зачем бы Леголас рисковал своей головой, искал бы её в Мории, не зная наверняка, жива ли она вообще, и тратил бы столько своих сил и времени на её спасение, когда легко мог погибнуть сам. А чего стоят эти постоянные пинки, удары, разбивания носов и щёк? Навряд ли эльфийский принц отличался любовью к подобного рода вещам.
Пребывая в своих мыслях, сопоставляя всё снова и снова, девушка не заметила, как дошла до постели, как развернулась к ней спиной и села, будто в таком положении принять услышанное было проще. Забавные эти женщины, симпатию Перегрина Тука заметила невооружённым глазом, а тут надо было носом ткнуть, чтобы внимание обратила!
Девушка откинулась спиной на постель и молча посмотрела на потолок флера, размышляя о пройденных приключениях и словах эльфийки. Она закрыла глаза и медленно выдохнула. Заснёшь тут теперь. Как же!
ГЛАВА 5
Утро много раз пыталось закрасться в сон Гермионы: пение утренней птахи, заливистого и пронзительного соловья; голоса галадримов, заводящих свой каждодневно-привычный жизненный хоровод; вопли хоббитов, решивших подраться подушками, и то гневливые, то смеющиеся голоса старших мужчин. Так уж вышло, что флет волшебницы располагался аккурат над шатром гостей, день у которых начался вольной импровизацией на тему: «началось в колхозе утро»... Галадримы молчали, высокомерно и сдержанно занимаясь своими делами и лишь кося глазом на бардак вокруг шатра. Глаза на лоб у них вылезли только тогда, когда Гимли, наслаждаясь чудесным утром, опустил свой зад на фонтан, который мог бы посоревноваться в ценности с его, Гимли, задом, достал свою длинную трубку, набил табаком и задымил...