Леголас не сразу нашёл нужные слова. Рот, чуть приоткрытый на полуслове, брови, раскинутые в смешении удивления и восхищения. Это ли была Гермиона?... Она ли — вечно лохматый, самоуверенный мымрёнок, раздающий оплеухи и попадающий в неприятности?... Она ли — подёрнутая серебром, счастливая видеть его живым?... Она ли — смущённая и растерянная тогда, у реки?...
— Ты прекраснее Итиль, — произнёс Леголас, вновь встречаясь с ней взглядом, и шагнул девушке навстречу. Пожалуй, впервые он не нашёл слов для того, чтобы выразить охватившее его чувство. Она не могла, не имела права становиться чем-то большим...
Но стала. Именно в тот момент она окончательно стала его мечтой.
— Я рада видеть тебя, — в своей тёплой улыбке Гермиона была искренней. Она почувствовала прилив радости, зарождающейся где-то в груди и теплом разливающейся по телу.
— Я... принёс тебе твою вещь, — потянувшись в карман, он протянул на раскрытой ладони ей волшебную палочку. Целую, без единого скола. — Надеюсь, она прослужит тебе ещё много лет.
Грейнджер отвела взгляд от голубых глаз и посмотрела на раскрытую ладонь эльфа.
— Моя палочка… — дочь маглов не осмелилась протянуть за ней руку, но с радостью во взгляде отмечала, что её дорогая вещь преобразилась в лучшую сторону. — Спасибо, — карие искрящиеся глаза поднялись в тот момент, когда палочка оказалась у неё в руках, и посмотрели на эльфа, принёсшего ей радостную весть. Про себя девушка отметила, что стоит позже поблагодарить мастера и Галадриэль, а на практике проверить исправность волшебной палочки. Грейнджер будто чувствовала, что есть что-то важнее, чем магия и все благодарности мира. Внутри вновь мешается радость со смущением и толикой незаменимого испуга, но всё это соединяется в приятный и нежный напиток, который пусть и холоден на прикосновения, но, разливаясь внутри, согревает, обволакивая дорогим и желанным теплом.
— Палочка! — вмиг оживились хоббиты, сгрудившись вокруг переданного Гермионе артефакта. — Наконец-то! Гермиона, теперь ты снова волшебница! Сделай птичек... — Перегрин в упор не замечал перемен в атмосфере, связанных с появлением лихолесского товарища, и по-привычке передёргивал внимание на себя.
— У тебя, дурня, голова только для того, чтобы есть да шапку носить, — Гимли указал на потолок помещения. — Будут тебе птички, да куда улетят? Они-то вежества не знают, и Владычицу, и последнего орка обгадят одинаково.
Братство покатилось со смеху; галадримы начали потихоньку оглядываться на заразительно смеющуюся разношерстную компанию, кто с осуждением, кто с восхищением. Громче всех басил Гимли — его хохот местами перекрывал мелодию и доводил утончённых музыкантов чуть ли не до истерики.
Гермиона не слышала речей хоббитов; она неотрывно смотрела на эльфа, улыбаясь и радуясь не палочке, что крепко и чуть волнительно сжимала в руке, а тому, кто вновь вернул её. За прошедшие дни, она думала, что их история закончится прощанием на берегу реки. Оно оставило странный не то горький, не то местами даже сладковатый осадок. Судьба подкинула ещё одну возможность всё исправить.
Грейнджер отвлеклась, когда почувствовала, что Пиппин от нетерпения сотрясает подол ей платья. Девушка растерянно обернулась и посмотрела на хоббита, смутно понимая, чего от неё хотят. Мыслями она ещё была с эльфом…
— Завтра… — растерянно и скомкано повторила волшебница, будто забыла, что сейчас прощальный вечер и после него их пути разойдутся. Они отправятся дальше, вершить историю Средиземья, а она — домой, в мир, к которому привыкла.
— Ну, Гермиона, ну не птичек! Бабочек! — хоббиту остро хотелось волшебства. Так, что он требовательно тряс подол платья волшебницы, преданно глядя ей в глаза снизу вверх. — Ну вот уйдём мы завтра, когда я ещё такое чудо увижу?
Это был ход конём, козырь в рукаве Тука, которым он не преминул воспользоваться и надавить на жалость. В общем, жажду Пиппина так или иначе разделяли все — даже Гимли заинтересованно поёрзал на лавке, наклонившись в сторону Гермионы, чтобы ничего не пропустить. Один Боромир оставался в стороне; ему разделить всеобщий ажиотаж вокруг волшебства религия мешала.