Пиппин спускался по лестнице, глядя ровно перед собой, но не смотря себе под ноги. Резкие, порывистые шаги; между бровей залегла глубокая морщина не то гнева, не то горького разочарования. Сердце бухало в ушах, заглушая остальные звуки, ярость горела адским огнём.
Ревность. Грубая, лютая, всепоглощающая ревность жгла внутренности. Его словно подвесили на крюк; в спину дышал жар, словно праздничный зал горел, и хоббит мечтал лишь об одном — ни за что не оборачиваться. Не возвращаться.
Не видеть больше ни её... ни его.
— Пип! — пытался догнать его Мэрри, спотыкаясь. — Пиппин, подожди же!
Потомок рода Туков не слышал. Или не хотел слышать. Слишком сильно клокотали эмоции. Слишком громко надрывалась в душе потребность крикнуть всему миру о том, как ему плохо.
Как ему больно.
— Пиппин! — друг догнал его, схватив за плечо и попытавшись развернуть.
— Отстань от меня, Мэрри! — взвился хоббит, сбрасывая руку товарища с плеча. В холодном свете фонарей блеснули слёзы в уголках глаз. Мэрриадок отступил, поражённый. — Не надо меня останавливать! Не надо звать меня обратно! — в надрывном голосе хоббита зазвучали нотки истерики. — Я не буду больше на это смотреть, — с этими словами он развернулся и танком попёр в прежнем направлении, никуда не сворачивая.
Мэрри оставалось только попытаться поспевать за ним, глядя под ноги и мечтая попутно не свалиться с лестницы.
— Постой, Пиппин! — Мэрри наконец-то догнал его уже внизу, где царили глубокие сумерки. — Ну подумаешь, стоит из-за этого так убиваться! — он пытался придумать ещё аргументы от «это всего лишь танец» до «да у тебя таких тысяча будет», но как-то не решался озвучить.
— Мэрри, ты видел... — Тук приземлился на землю, уже не сдерживая рыданий. — Она... она никогда так на меня не смотрела, — плечи сотрясались; вытирая слёзы рукавом, хоббит уже не пытался держать себя в руках. — Она... пропади пропадом все эти эльфийские танцы! — со злости пнув ком земли, он продолжил убиваться. — Она никогда на меня так не посмотрит, — понижая голос, Пиппин приближался к сокровенному; тому, что действительно скребло душу, ранило его изнутри. — Я невысок. Я не умею танцевать. — Мэрриадок обнял друга за плечи. — И я не принц, а просто раздолбай.
— Женщины... — философски подытожил Мэрри.
Внутри Пиппина клокотала ядовитая смесь из самых разрушающих чувств. Ревности. Зависти. Ненависти. Жгучей обиды. И было ему грустно, и было ему плохо, и жалел он себя так, как ни разу в жизни не жалел. И, в общем-то, имел на это полное право — несправедливость застряла в горле бритвенным лезвием, от уничтожающих мыслей хотелось надрывно рыдать.
Тот, кто выше полутора метров, никогда не воспринимал хоббита всерьёз. Так, мелкое, забавное, шкодливое существо — его можно посадить на плечо и кормить сахаром, как ручного попугая. А как дело до серьёзного дойдёт — геть отсюда, взрослые дерутся, нечего тут малоросликам под ногами вошкаться, не дай Бог затопчут.
И Гермиона сделала, пожалуй, такую же роковую ошибку, как и все люди — она не восприняла хоббита всерьёз. Ни опасность, исходящую от него, ни чувства, которые он к ней питал.
Ведь, если отбросить внешнюю разницу, он был такой же мужчина, как Арагорн, Боромир или Леголас. У него была гордость (ещё какая, не тронь!), было собственное достоинство, были чувства и мечты о взаимности. И сейчас ему было горько и больно осознавать, что ещё один человек обманул его ожидания. «Ведь она не такая!» — он сам это сказал. Слышал, как она говорила о том, что не важна ей корона — и с каждым словом тихо надеялся на то, что у него есть крохотный, но всё же шанс на взаимность от девушки, которая стала его мечтой.
И ведь она согласилась! Согласилась пойти с ним. Что это было? Забава, блажь? Пиппин не знал, но искренне жалел себя каждый раз, когда вспоминал её глаза в момент появления эльфа. Это ни с чем не спутаешь. Два дня она была словно покрыта вуалью чёрной тоски, и ему не удавалось сдернуть её. Его личное солнышко никак не хотело показываться из-за туч.
А вот появился Леголас... и показалось. Засияло из-за туч, осветив весь зал, подарив столько тепла в улыбке, сколько Пиппин никогда не видел. Он чувствовал, словно его обокрали. Вспоминать это было горько и больно, до слёз.