— Пиппин…
Примечание:
* otorno-nin (кв. «Брат мой»)
ГЛАВА 7
Всецело отдавая себя танцу и, что умалчивать, эльфу, Гермиона не подумала о чувствах Перегрина. На душе стало гадко. Кто она в его глазах? Предательница? Волшебница не могла оправдать свой поступок и понимала, что все объяснения и попытки извиниться не стоят ровно ничего. Вопреки этому Грейнджер не могла развернуться и уйти, оставив хоббита в таком состоянии. В голове роились сотни вариантов того, что можно сказать, но… она отметала их, не зная, какие слова будут правильными. Наверное, их не существовало вовсе. Гермиона вспомнила себя в тот злополучный вечер, когда ученики Хогвартса праздновали первую победу Гарри в Турнире трёх волшебников. На празднестве она видела Рона с Лавандой Браун. Грейнджер помнила, что вместе с болью и гневом, раздиравшими её изнутри, хотела всё забыть и не видеть ни его, ни её, и любые объяснения Уизли не исправили бы ровным счётом ничего.
— Пиппин… — девушка остановилась на последней ступеньке, не решаясь подойти ближе.
Хоббиты одновременно подняли головы; Перегрин увидел Гермиону и растерянно засиял. Первая мысль была — она вернулась! Она пришла! Она не осталась с эльфом, она пошла за ним!
— Прости.. — волшебница опустила голову, не смея поднять виноватого взгляда.
Хоббит встал со своего места, не зная, как ему истолковать это.
«Прости» — как раскаяние?
«Прости» — как прощание?
— Думаю... вам нужно поговорить, — подытожил Мэрри, оставляя этих двоих наедине; пройдя мимо Гермионы, он то смотрел на неё, то прятал взгляд, в котором читалось замешательство. — Я пойду... прогуляюсь в сад, — нашёл он наконец-то себе направление и энергично свернул туда, скрывшись из виду.
Пиппин, дёрнув носом, утёр со щеки слезу рукавом. Он не плакал; совсем не плакал. По крайней мере, отчаянно хотел, чтобы Гермиона так думала. Робкий взгляд — как на расстрел — ну что ты мне скажешь?
Их оставили одних, но после ухода Мэрри не стало легче и слова не нашлись. Гермиона осмелилась и подняла взгляд на хоббита, не зная, что сказать и как. В голове не было ни единой приличной мысли, которая могла бы что-то исправить или хоть немного сгладить боль от разбитого сердца и разочарования. Она виновата. Для неё по-прежнему не имели значения ни рост, ни корона, ни другие особые заслуги и слава, но это ничего не меняло. Чувства, что так легко всколыхнул в ней Леголас, остались. Гермиона не пыталась их скрыть. Обманывать Пиппина ещё ужаснее, чем на его глазах отдавать сердце другому. Она не считала Перегрина ни одним из его качеств хуже эльфа или кого-либо из Братства. Он был таким, по-своему прекрасным и интересным, и она верила в то, что когда-нибудь хоббит встретит ту, что примет его таким. Ту, для которой он будет особенным. Но как это объяснить тому, кто уже разочаровался в ней? Сейчас любые её слова прозвучат, как нелепое утешение.
Надежды Тука на то, что Гермиона вернулась, одумавшись, таяли на глазах. Перегрин видел растерянность девушки, но отчаянно желал трактовать это в свою пользу. Ну, подумаешь, потанцевала! Ведь, в конце концов, танцевать в этот вечер с лихолесским красавцем не мечтала разве что ленивая. Может, ей и не понравилось вовсе. Может, она вернулась, чтобы остаток вечера провести с ним.
Надежда, говорят, умирает последней. Ему хотелось, как и всем, простых вещей. Нужность... и нежность.
— Я не хотела сделать тебе больно, — честно призналась Грейнджер, посчитав, что это лучше, чем пытаться указать на все его лучшие стороны, только бы приободрить и утешить, ведь этого ничего не изменит. Он лишь задаст себе вопрос: «Тогда почему же?». А ведь и в правду… почему? Она принимала его таким, каков он есть, и не пыталась изменить; не делала минусов из того, что брала во внимание та же Аниэль, но вопреки этому он не стал тем особенным, от одной мысли о котором в груди появляется тяжесть и разгорается трепетное, но не всё сжигающее пламя.
«А зачем тогда пошла с ним?» — рвалось с языка, но хоббит промолчал, понимая, что разговор не закончен, и точки над i не расставлены.
И что ей делать? Что говорить дальше? Глядя на заплаканное лицо Перегрина с покрасневшими от слёз глазами, Гермионе становилось отвратно от мысли, что она с ним так обошлась. Это неправильно. Волшебница не имела права становиться между членами Братства. Знала изначально, что не испытывает к Туку взаимных чувств — зачем согласилась пойти с ним? Своими чувствами она будто разом перечеркнула сказанные ею слова там, в шатре, когда пыталась переубедить Гимли в том, что не все девушки так легко покупаются.