Эльф поднял голову, ища взглядом флет, где ночевала Гермиона. Время играло против него; наутро они уйдут, а он даже не успеет попрощаться с ней.
Если только...
Он с сомнением опустил взгляд себе под ноги. С минуту постоял на месте, сжимая длинные пальцы в кулак, на лбу залегла глубокая морщинка — взвешивал все «за» и «против». И, глянув наверх, решительно направился в сторону лестницы. Взгляд горел, а движения были порывисты, словно принц боялся не успеть.
Времени у них действительно оставалось мало. Ранним утром они отбывали; их пути расходились, он шёл своей дорогой, а она возвращалась домой... от этой мысли становилось нестерпимо тесно в груди, саднило, и каждый удар сердца словно подстёгивал его подниматься быстрее, наверх... к их последней встрече.
Какой-то замкнутый круг. Яркая вспышка радости и снова причины, чтобы закрыться в себе, оказаться один на один с проблемами, и лить слёзы от одолевающей безысходности. Будто кому-то свыше, вершителям их судеб, только на руку страдания и резкие толчки в реальность, которые вытесняют всё светлое, что есть в этом мире.
Несколько часов Гермиона провела во флете, сидя перед зеркалом, но не смотрела ни на своё отражение, ни на смятый бутон, небрежно оставленный рядом с ним. Даже приняв решение, от которого она не имела права отказаться, девушка всё думала: правильно ли она поступает. Проворачивала в голове разные варианты и думала, что ждёт её дальше, когда Братство уйдёт, а она останется в Лотлориэне. В месте, где всё будет напоминать о них. Ещё одно тяжёлое испытание. Мория в сравнении с этим казалась детским безобидным приключением.
От вновь пролитых слёз легче не стало. Будто волшебница исчерпала весь свой запас, и на смену неугасающей боли пришло горькое осознание неизменности. Краснота уже спала с лица, так что догадываться об очередных пролитых слезах смогла бы только мать, которая слишком хорошо знает свою дочь. Это не болезные рыдания или горькие всхлипывания, а тихая и мучительная покорливость.
— Гермиона?... — пошуршав пальцами по деревяшке вместо стука, Леголас тихо позвал девушку по имени. Мало ли; быть может, спит... В Лориэне царила глубокая ночь, окрестности залиты лунным светом. Сердце предательски стучало — вспомнились, как назло, все её пощёчины и недовольства тем, что он переступает определённую границу. И если раньше это было оправдано походными тяготами и боевыми ранениями, то сейчас... он стоял перед входом в её покои ночью, не желая оправдываться. Не желая потревожить... обидеть... напугать...
Меньше всего он хотел испугать её своим внезапным полуночным появлением. Он хотел войти, даже коснулся ткани, прикрывающей вход, но... не смог. Слишком глубоко засели вбитые в голову правила. Слишком иной взгляд был у него на эти вещи. Он не имел права войти к ней в спальню без приглашения. И не вошёл.
Грейнджер встрепенулась, быстро утёрла лицо, будто боялась, что он вновь увидит её слёзы, и обернулась на вход во флет. Ей не показалось, эльф действительно пришёл. И если в первые секунды девушка чувствовала, как в порыве не то радости, не то надежды на лучшее она порывается встать и пойти к нему, то следом пришло осознание принятого решения. Она не должна этого делать, даже если уже поднялась и сделала полушаг навстречу. Прямо сейчас Гермиона вновь могла поступить неправильно по отношению к обоим. Если выйдет к нему — значить, этот вечер что-то значил для неё. Она не сможет играть роль холодной и безразличной, смотря ему прямо в глаза, и говорить, что то, что произошло между ними, всего лишь танец.
— Я... зашёл попрощаться, — тихо и сокровенно произнёс Леголас по ту сторону белого льняного полотнища, разделявшего комнату и лестницу, ведущую к ней. Принц, едва касаясь, провёл кончиками пальцев по белому льну, тихонько колыхнувшемуся не то от ветра, не то от прикосновения.
Ответом ему была тишина. Безразличная, неприятно режущая по ушам... эльф вздохнул, выдыхая тяжкий груз, осевший на сердце за все эти годы. Непомерная тяжесть — быть отверженным — и неразделённая любовь. Всё грозило повториться. Всё должно было повториться. Он с самого начала, ещё тогда, когда чувства давали только робкие ростки, знал, что всё закончится именно так — не начавшись. Что эта сила — созидающая, исцеляющая, горящая — вновь принесёт ему боль и разочарование, оставив его метаться наедине с собой, разрушенному, разбитому.