Он знал, что иначе просто не может быть, и глупо было надеяться на другой исход. Как бы то ни было, утром они продолжат свой путь, а она рано или поздно вернётся домой — ведь ни одно живое существо не сможет противиться тяге родных мест, и не мечтать никогда более туда вернуться. Леголас опустил взгляд. Это его выбор. Он сам его сделал — и теперь останется только пожинать плоды.
Молчание. Она должна сказать «нет». Должна, но… Грейнджер не обронила ни слова. Она медленно прошла к входу во флет, прошуршав юбкой платья, и остановилась в полушаге от него. Шаги в тишине по ту сторону комнаты, тихое дыхание, шелест... ближе, тише — и сердце принца начинает холодеть. Она не спит, слышит его, но в ответ бьёт молчанием. Стоит дождаться ответа, слушать и слышать сомнения... лёгкий ветер принёс запах лаванды и что-то сладкое, словно вернув его в то мгновение, когда она выгибается ему навстречу, касаясь телами... Леголас втянул носом воздух, застигнутый врасплох сладкой, томительной вспышкой. Он помнил... слишком хорошо помнил запах её волос.
Подняв руку на уровень своего лица, волшебница невесомо коснулась льняной ткани, зная, что эльф там, по другую сторону, — их разделяет всего один порыв. Девушка наблюдала за ладонью, что едва касалась ткани в поисках его руки. Ей хотелось бы, чтобы этот вечер закончился иначе, но она сама всё испортила.
Ткань выгнулась под пальцами эльфа. Близко… Грейнджер медлила. Где её уверенность? Где смелость? Откуда взялась эта нерешительность? Их сминало желание коснуться, вновь почувствовать его тепло на кончиках пальцев, вспомнить объятия. Протянуть руку навстречу легко, но перед глазами стоит лицо хоббита, чьё сердце она грубо разбила. Гермиона отняла руку от холодной ткани, задевая лён длинным рукавом платья; по ткани пошли всполохи. Она уже приняла решение.
— Уходи, Леголас, — тихо попросила и закрыла глаза, сжимая пальцы опущенных рук. Кажется, голос дрогнул, но она не заметила. Сердце с болью сжалось в груди; волшебница не нашла в себе сил отойти. Ей хотелось остаться здесь, рядом; знать, что их разделяет кусок неплотной ткани, а он тут, совсем близко, даже если она не слышит его дыхания и сердцебиения; точно знать, что он здесь, только протянуть бы руку, чтобы прикоснуться и ощутить. Она просто подождёт, когда он уйдёт.
Леголас зажмурил глаза... словно от боли.
Занавес.
Он не уходил и оттого ещё тягостнее становились минуты тянувшегося прощания. Гермиона хотела бы задержать мгновение, чтобы как можно дольше чувствовать его рядом с собой, но мучительно тяжело осознавать — это прощание. Она больше не увидит его и прощается с ним вот так, за закрытыми дверями, не смотря даже в глаза. Иначе не могла. Знала, что не сможет, ей не хватит сил.
Леголас не знал, чего ожидал, но точно не этого; между ними были миллиметры, которые растянулись на мили. Столь разительный контраст ударил, вышиб почву из-под ног. Он точно помнил счастье, отражённое в её глазах, и теперь не понимал... не принимал... не хотел верить в то, что услышал. В горле загорелся отчаянный протест — нет! — всё нутро всколыхнулось, затмевая разум. Страстное желание увидеть её напоследок... и многое, многое, на что он готов пойти ради этого. Ему стоило огромных усилий заставить голос не дрожать.
— Чем я обидел тебя?
Вопрос, прорезая тишину, застаёт её врасплох. Гермиона вновь закрывает глаза и выдыхает в ложной надежде найти силы на ответ и придать голосу уверенности. Она не должна поступать так с ним. В этом нет его вины. Он не должен так думать.
У всего должна быть причина. То, что он чувствовал... было слишком сладко, чтобы завершить это вот так. Бесцеремонно, безжалостно, разрушающе. Он был почти уверен в том, что поступил правильно; что не зря пришёл на этот вечер, не зря решился — как в омут с головой — пригласить и получить ответ как награду... он чувствовал счастье и свою личную победу каждым сантиметром кожи, но теперь разум заметался, ища просчёт, ища зацепку. Где он переступил, где позволил себе лишнего?... Где ты мысль, та червоточина?
Не нашёл.
— Ты меня не обидел, — это всё, что она может сказать в ответ; голос предательски дрогнул. Грейнджер знала, что это случится — если он не уйдёт, не оставит её. Второе прощание и горькое лживое «нет» убивает.
Слишком диссонировали слова и их содержание.
Леголас слышал, как голос дрожит, как неровно её дыхание... видел её силуэт, тень на молочно-белой ткани — протяни руку, коснись... но она одёргивает ладонь, едва он тянется навстречу. Жгучее желание взаимности полыхало, рушилось, умирало в агонии — только ему дали надежду и крылья, как тут же сбросили вниз. Он смотрел на неё, не зная за что, не зная, почему она отвергает его. Это были последние минуты, решения были приняты, пути их разошлись — но лучше уж умереть, чем оставшуюся жизнь в этой любви, как в огне, корчиться. Леголас замер в нерешительности, вслушиваясь. И, словно во сне, протянул руку, раздвигая ткань...