Гермиона не успела ничего предпринять. Не отступила, не отшатнулась и не попыталась вытолкать его прочь — замерла, опешив, изумлённо смотря на него. Внутри бушевали разные чувства. От переполняющей её тоскливой радости, что вновь увидела его на прощание, и до грусти и боли — это в последний раз и других больше не будет.
Незваный, непрошеный гость, он вошёл к ней в спальню одним шагом, поражаясь собственной дерзости. Она вскидывает голову — изумление в широко распахнутых глазах — а губы оказываются так близко, что он не выдерживает. Наклоняется — словно во сне, через толщу воды.
Все мысли покинули разум волшебницы, отпуская, будто грехи. Сердце тяжело забилось в груди, и кровь прильнула к лицу, когда горячее тепло разлилось внутри от груди. Воспользовавшись её нерешительностью, Леголас не дал ей последнюю секунду на «нет». Целует... вкрадчиво касается губ. Ладони в миллиметрах от неё, чтобы не задеть, не спугнуть, не обидеть... секунда — и обвивают, одна за плечи, вторая на талию — не уходи...
Награда или кара за дерзость? Грейнджер поднимает руку и касается его щеки.. несмело, едва задевает пальцами пряди светлых волос. Вторая ладонь волшебницы скользнула по груди к плечу и выше, пока скромными объятиями не легла на шею принцу. Она прижалась к его груди, будто в заново пережитом танце, и ответила взаимностью на порыв. Этот вечер должен был закончиться иначе, но… она не хотела отпускать его. Переубеждать себя в обратном — бесчестно лгать себе.
Закрадывается мысль, что именно в этот момент она обманывает несчастного хоббита, которому сказала совершенно противоположный ответ. Она солгала. Гермиона с силой зажмуривает глаза и выдыхает; по щекам полились горячие слёзы. Любить его слишком больно, но отказываться — ещё больнее. Она не имела права становиться для него чем-то большим, но не могла найти в себе силы отстраниться. Целовала, как в последний раз, безотрадно и жадно, когда же должна была со всей самоотдачей и нежностью уповать и растворяться в нём, как тогда, в танце, забывая обо всех невзгодах и мире, потому что у неё есть он…
Вот он, её поцелуй — вкусный, глубокий, пусть подаренный от страха и безысходности, отравленный сомнениями, пусть торопливый и почти вынужденный, но... Он не смог остановиться. Не смог оторваться от этих губ, дрогнувших в нерешительности, но раскрывшихся навстречу и с готовностью отзывающихся на каждое прикосновение, и хотелось ещё и ещё... мелькнул страх, но не за то, что будет потом — Леголасу было на редкость всё равно. Отчаянное желание — чтобы этот миг не кончался — и... гори всё в огне Ородруина.
Про себя отметил, что её губы были чуть сухие и солёные от слёз...
Пусть это мимолетное безумие, пусть миг спустя всё станет как раньше, только сейчас Леголас целовал её, мечтая никогда больше не отпускать. В шальной смелости чуть углубил поцелуй, чувствуя, как в животе заискрила сладкая тяжесть, ладони легли сильнее, увереннее... В этом жаре сгорело всё — не осталось ни трезвости, ни рассудительности, ни принципов, ни запретов.
С того момента у реки он гадал, каким будет её поцелуй. Лежа ночью в траве, глядя на звёзды сквозь кружево древесных крон, он погружался в воспоминания и представлял... каким бы он был? Нежным и неторопливым, чистым, сладким, наполненным до краев наслаждением?... Или отчаянным, лихорадочным, жадным и страстным, нетерпеливым и требовательным?
Он мог лишь представлять... до этого момента всё, что было у него — ощущение тонких рук на широких плечах, мимолётное касание губами щеки, ошеломляющая и бесстыжая близость танца — пламенело, горело и металось неистово, и, казалось, что в этом огне сгорают секунды, отпущенные им.
Отчаянное желание — доказать, что она не права, что ей не удастся так просто избавиться от него — но как, если аргументы кончились, а в распоряжении у них всего несколько минут?... И из всех путей, доступных ему, он избрал самый опасный, рискованный и, если «да», то дающий ему прощение всех грехов.