Всё казалось нереальным.
Томас — здесь. Под этой же крышей. В этом доме.
Дышит тем же воздухом.
Она слышала, как скрипит пол от его шагов в комнате. Слышала, как он закрыл дверь.
И сердце её несло это знание, как огонёк в ладонях: бережно, дрожаще.
— Может, и правда… это зима — для нас? — прошептала она, глядя на снег.
Соник открыл один глаз, потянулся и ткнулся носом ей в ладонь.
Он всё знал. Он знал, как давно она ждала этого тепла.
И сейчас оно возвращалось — тихо, без громких слов.
Как первый снег, что ложится на крышу:
незаметно, но навсегда.
В ту ночь Амалия долго не спала.
Она просто сидела и слушала тишину, в которой впервые за долгие годы ей не было одиноко.
Утро, нарушенное тревогой
Серое утро только начинало расправлять свои плечи за окнами. Снег ещё падал — мягко, неспешно.
В доме стояла тишина: та, что бывает между сном и началом нового дня.
Амалия спала глубоко. После стольких бессонных ночей и вчерашней бури чувств сон пришёл быстро и без сновидений.
Соник лежал, как пушистый комок, прямо у неё в ногах, не желая отпускать тепло.
Звонок.
Он был резким, как холодная вода на лицо.
Сначала — одинокий гудок, затем второй.
Амалия открыла глаза и с трудом поняла: звонит рабочий телефон.
— Чадова… — голос сонный, но уже собранный.
На том конце была медсестра из госпиталя, говорившая взволнованно и быстро:
— Извините, что так рано, доктор. Мы получили срочную доставку. Двоих военных привезли — один в тяжёлом. Мы не можем дозвониться до дежурного хирурга, а у нас каждая минута на счёту…
— Я еду, — коротко сказала Амалия, уже поднимаясь с постели.
Соник недовольно фыркнул и плюхнулся на подушку.
Она торопливо одевалась, волосы наспех заплела в хвост.
Выбежала в прихожую и чуть не столкнулась с Томасом. Он уже стоял на пороге, в джинсах и тёплой кофте, с ключами в руке.
— Я слышал звонок. — Он внимательно посмотрел на неё. — Что случилось?
— Срочный вызов. Раненые. Меня просят заменить хирурга.
— Я тебя отвезу.
— Томас… это не обязательно.
— Для меня — обязательно, — тихо, но твёрдо. — В такую погоду ты одна никуда не поедешь.
Она хотела возразить, но передумала.
Он уже накинул куртку и распахнул дверь. Холодный воздух ворвался в прихожую, пахнущий снегом и ранним утром.
Сзади мяукнул Соник, словно говоря: "Берегите себя там".
В машине было тепло. Томас включил подогрев сидений, и пока они ехали сквозь сонный город, скользя по снежной мостовой,
Амалия молчала, сжимая ремешок сумки.
Но внутри у неё было странное ощущение:
Как будто в этом дне всё уже идёт иначе.
Как будто отныне она больше не одна.
Коридоры госпиталя ещё спали. Лишь редкие шаги и шорохи ночного дежурства напоминали — здесь живут между жизнью и смертью.
Амалия вошла в приёмный покой, сразу ощутив напряжение в воздухе. Один из санитаров встретил её у входа.
— Первый — осколочное ранение, стабилен. Второй — тяжелее. Сильная потеря крови, неполный шок. Документы при нём странные, данные засекречены. Мы вызвали военных.
Амалия сдержанно кивнула и направилась в операционную. У двери она увидела Томаса, стоявшего в тени, чуть в стороне. Он что-то читал в своём телефоне, но при виде её — сразу выпрямился.
— Что ты здесь?.. — удивилась она.
— Я... решил остаться. Присмотреть. — Он был напряжён. Взгляд — неотрывно на двери.
— Ты знаешь кого-то из них?
Томас опустил глаза, потом тихо произнёс:
— Второй. Его зовут Марек. Он... на задании. Очень важном. Я не могу сказать больше.
— Томас… — голос её стал едва слышен. — Это снова опасно?
— Это никогда не переставало быть опасным, Амалия. Но если он погибнет — возможно, погибнут и другие.
Она увидела, как в его глазах снова поселился тот взгляд — военный, расчётливый, замкнутый.
Тот, что она помнила с прошлого.
И который не давал ей спать столько лет.
— Значит, ты всё ещё в этом? — выдохнула она.
Он не ответил.
Но в том, как он сжал кулак, было больше, чем слова.
Операционная зазвенела от готовящихся инструментов.
Амалия глубоко вдохнула и кивнула:
— Я сделаю всё, что смогу.
— Я знаю, — просто сказал он. — Если кто и может его спасти — это ты.
И в эти слова он вложил всё: доверие, надежду… и, может быть, то, что всё ещё не отболело.
Тайна белых стен
Операционная была готова. Яркий свет ламп, холодный блеск инструментов, ритмичное пиканье аппаратов.
Амалия надела перчатки, поправила маску. В её движениях не было ни тени суеты — только привычная, выверенная точность.
На столе лежал молодой мужчина — худощавый, с резкими чертами лица.