Закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней спиной и медленно выдохнула. Тишина квартиры, родной запах, мягкий свет настольной лампы — всё это давало ей чувство безопасности. Но мысли продолжали крутиться.
Она села за стол, открыла блокнот и начала писать. Не для отчёта, не для кого-то — для себя. Писала, чтобы не сойти с ума.
Томас жив. Он в опасности. А я — его связь с этим миром. Я не знаю, что будет дальше, но я обязана быть готовой. Ради него. Ради правды. Ради себя.
Она закрыла блокнот, погладила обложку рукой, как будто в этом действии было что-то ободряющее. Затем подошла к окну, отодвинула занавеску. В свете фонаря снова кружился снег.
Жизнь никогда не бывает прежней, когда возвращается прошлое.
И вдруг где-то внутри неё — среди страха, тревоги и неуверенности — проснулась странная решимость. Как перед сложной операцией. Когда знаешь, что нет права на ошибку, но всё равно входишь в операционную, потому что другого выхода нет.
Амалия вышла из комнаты, всё ещё мысленно прокручивая разговор с Адрианом. На кухне пахло тушёной чечевицей и чесноком — типичный "лукасовский" ужин в стиле "что было в холодильнике". Брат поставил две тарелки на стол и, устроившись напротив, весело подмигнул:
— Ну, старшая сестра, вот и пришёл твой геройский спаситель — я имею в виду ужин, конечно. Без меня ты бы опять забыла поесть.
Амалия слабо улыбнулась, взяла ложку, но еда казалась безвкусной. Мысли всё ещё были далеко, среди холодных госпитальных коридоров, в палате с секретным пациентом и в глазах Томаса, полных боли и тревоги.
Лукас налил себе чай, отхлебнул и, глядя в окно, вдруг сказал:
— Знаешь, мне тут один пацан в спортзале рассказывал, что камеры наблюдения можно легко обмануть, если знаешь "петлю", которую используют охранники при проверке. Просто накладываешь один и тот же фрагмент записи — и будто бы ничего не происходит.
Амалия подняла глаза.
— Что ты сказал?
— Ну... Я к тому, что если кто-то и в госпитале захотел бы что-то спрятать — архив, например — это легко. Главное — знать, кто имеет доступ к системе. Пару минут — и всё, как будто бы никто туда не заходил.
Он жевал беззаботно, не подозревая, что только что бросил ей спасательный круг.
Амалия замерла, а потом откинулась на спинку стула, вцепившись в ложку.
— Лукас... ты гений, — прошептала она.
— Эм… спасибо? А можно уточнить — в каком именно месте?
— Ты даже не представляешь.
Внутри неё всё закрутилось. Камеры. Архив. Петля. А если она видела не всё? А если след от визита был стёрт заранее? Или кто-то знал, как замаскировать настоящий файл?
Амалия поднялась, поцеловала брата в макушку и направилась к себе.
Сначала я проверю камеры. Не официально. А потом — начну копать глубже.
Соник лениво зевнул, а затем нехотя последовал за ней.
Амалия только успела закрыть дверь в комнату и достать блокнот, как в тишине квартиры раздался настойчивый звонок в дверь. Не обычный — неуверенный или случайный, — а требовательный. Резкий. Словно за дверью стоял кто-то, кто не привык ждать.
Соник тут же шмыгнул под кровать, а Амалия замерла. Сердце глухо стучало в груди.
— Лукас, ты кого-то ждал? — позвала она, стараясь не подать вида, как напряглась.
— Нет… — отозвался брат из кухни. — Я вообще никому не говорил, что мы дома. Странно.
Он выглянул в коридор, потом подошёл к двери и, как всегда, взглянул в глазок. Помолчал. Затем медленно повернулся к сестре.
— Там женщина. Одна. В плаще. Не похоже на курьера.
Амалия подошла к двери и осторожно посмотрела сама.
Незнакомка стояла спокойно, лицо её скрывала тень от капюшона. В руке — тонкая кожаная папка. На вид ей было не больше тридцати пяти. Строгий силуэт, прямой взгляд в глазок.
— Я сама, — прошептала Амалия, отодвигая брата и отперев замок.
Женщина подняла глаза и без лишних прелюдий сказала:
— Доктор Чадова? Нам нужно поговорить. Это касается Томаса.
Амалия почувствовала, как похолодели пальцы. Она открыла дверь чуть шире.
— Кто вы?
Незнакомка достала из папки аккуратный конверт.
— Просто скажем — я из тех, кто пытается не дать ему умереть… во второй раз.
И протянула конверт. Бумага была плотная, чуть потёртая. Запечатанная чёрным воском с клеймом, которого Амалия никогда раньше не видела.
Она взглянула на неё пристально:
— Я могу войти? Или мы продолжим на лестничной площадке под камерами?
Амалия не спешила открывать дверь шире. Её взгляд стал холоднее, привычный, профессиональный. Она словно снова была в операционной, где любая деталь может стоить жизни.
— Простите, но я не впускаю незнакомцев в дом. Особенно тех, кто появляется с такими словами. Конверт — сюда.