Иногда она вставала, подходила к окну, просто чтобы размяться. Иногда — чтобы мельком увидеть, кто сегодня «прогуливается» мимо корпуса. Потом делала себе кофе — чёрный, без сахара, такой же, как каждое утро. Садилась обратно и печатала. Бумаги, списки лекарств, отчёты, согласования операций. Всё привычно, всё как всегда.
Время тянулось, словно нарочно замедляясь. В какой-то момент она потеряла счёт, сколько уже выпила чашек. Но так и надо. Это просто день. Ещё один день, который нужно пережить правильно.
Она ещё раз проверила телефон — короткое сообщение от Лукаса: "Тихо. Без изменений. Томас в норме."
Амалия не ответила. Просто закрыла экран, убрала телефон в ящик и снова открыла электронную карту. Пальцы продолжали печатать.
Стук в дверь был негромким, но уверенным.
Амалия подняла глаза от монитора — сердце невольно ёкнуло, будто ожидая чего-то неприятного. Но, когда дверь распахнулась, она тут же выдохнула с облегчением.
— Ну как тут наша труженица? — весело прозвучал голос Маркеты, анестезиолога, её подруги, верного плеча в любой буре.
В руках у Маркеты была маленькая коробочка из кафе за углом. Та самая, где они когда-то обсуждали ночные дежурства и сплетни про нового главврача.
— Я принесла тебе что-то сладкое, чтобы ты не превратилась окончательно в робота, — подмигнула она, ставя коробочку на стол.
Амалия улыбнулась шире, чем ожидала. Почти искренне.
— Пирожное? Ты хочешь, чтобы я не влезла в халат к концу недели?
— Слушай, тебе бы уже памятник в госпитальном саду поставить — "Самая трудоспособная женщина мира". И пусть этот памятник будет с мороженым в одной руке, и кофе в другой, — усмехнулась Маркета и плюхнулась в кресло напротив.
Они говорили о дежурствах, о новом хирурге, который умудрился забыть скальпель в операционной. Маркета шутила, гримасничала, рассказывала байки, а Амалия смеялась — легко, громко, даже слишком, будто гасила что-то внутри себя этим смехом.
И где-то между строк, между чайными глотками и кусочками кремового пирожного, Амалия почувствовала, как внутреннее напряжение отпускает. Хоть на минуту.
Маркета была её стеной. Тылом. Человеком, который ничего не спрашивал, но всегда был рядом. Просто знал, когда надо прийти. Принести пирожное. Посидеть рядом. Укрепить незримую линию обороны.
Амалия подняла глаза и вдруг, почти шепотом, сказала:
— Спасибо, что пришла.
— Всегда, — так же тихо ответила Маркета. — Когда будет совсем тяжело — просто позови. Я приду. С пирожным. Или со спиртным, если совсем край.
Они засмеялись. А потом, когда Маркета ушла, Амалия осталась в тишине и ещё долго смотрела на опустевшую коробочку.
Своих надо беречь. Особенно тех, кто приходит, когда ты не звала.
После шестнадцати госпиталь постепенно менялся, на смену дневной смены заступала вечерняя. Коллеги прощались на ходу, обсуждая планы на вечер, кто-то зевал, кто-то споро щёлкал по клавишам, заканчивая отчёты. Амалия отключила компьютер, закрыла папки, неспешно надела пальто — всё должно быть буднично. Как всегда.
Когда она вышла на улицу, воздух был уже прохладным, пропитанным ранним весенним ветром. За углом стояла её машина, а на крыльце дома, словно из тени, вышел Лукас.
Он выглядел так, словно провёл там весь день, хмуро вглядываясь в улицу, ссутулившись от напряжения.
— Всё спокойно? — спросила она, подходя ближе.
Он кивнул. Глаза скользнули по улице, затем — к её машине.
— Лекарства на заднем сиденье, — шепнула она почти не двигая губами.
Лукас кивнул снова, взял у неё ключи и направился к машине, ловко сев за руль и загнав авто в гараж.
Амалия тем временем вошла в дом. Закрыла дверь и, не снимая пальто, прошла внутрь, в ту самую комнату, где сейчас находился её самый важный пациент.
В комнате было полутемно. За шторами струился мягкий свет заходящего солнца, а на подушке покоился Томас — всё ещё бледный, всё ещё слабый, но живой. Его грудь размеренно поднималась, лицо было спокойным.
Амалия подошла ближе, села на край кровати. Несколько мгновений просто смотрела на него, позволив себе снова ощутить то, что прятала за рутиной, за пирожным, за разговорами и хирургической точностью.
Она осторожно поправила одеяло, провела пальцами по его лбу. Томас едва заметно шевельнулся, открыл глаза — взгляд ещё затуманенный, но узнал её сразу.
— Ты дома, — прошептал он.
Амалия кивнула, улыбнулась.
Он закрыл глаза, но на губах появилась тень улыбки.
Она осталась рядом, молча. Слушала его дыхание, слушала тишину, в которой больше не было страха. Только настоящее.
Лукас вошёл в комнату мягко, почти бесшумно, как всегда — будто не хотел нарушать хрупкую тишину. На лице у него — спокойствие, но в глазах ещё светилась настороженность.