— Скальпель, — коротко бросила она.
Инструменты менялись в её руках быстро и точно. Она ловко вскрыла грудную клетку, обнажая источник кровотечения. Рана была глубокой, едва не задев сердце.
— Кровотечение из внутренней грудной артерии! Кламп! Немедленно!
Ассистенты молча подавали всё, что она просила, видя по глазам доктора Чадовой, что сейчас нельзя терять ни секунды.
— Шанс есть? — шепнула медсестра, глядя на мониторы.
Амалия не ответила. Она не имела права думать о шансах. Только работать.
Пальцы её были быстрыми и ловкими. Она наложила зажимы, остановила кровь, аккуратно обработала повреждения, проверяя каждый сантиметр ткани. Потом началась тонкая, ювелирная работа — сшивание, восстановление.
Каждый шов был как ещё один шаг назад — к жизни.
— Давление стабилизируется, — обрадованно произнёс анестезиолог. — Пульс ровнее!
Амалия вздохнула глубоко, но не позволила себе расслабиться. Только когда последний шов был наложен и инструменты отложены в сторону, она тихо сказала:
— Всё. Мы его вытащили.
Команда облегчённо выдохнула. Кто-то даже тихо зааплодировал, но Амалия этого уже не слышала. Она стояла, глядя на неподвижное лицо Томаса, чувствуя, как по её спине стекает холодный пот.
Только теперь, когда угроза миновала, к ней подступила вся тяжесть эмоций.
Он вернулся. И теперь он жив.
Но вместе с этим вернулись и старые раны. Вопросы. Страхи.
Амалия сняла перчатки, с трудом справляясь с дрожью в пальцах.
— Отправьте его в реанимацию. Я сама напишу заключение.
Когда её коллеги занялись пациентом, она отвернулась, чтобы никто не увидел, как задрожали её губы.
Боже, за что снова это испытание?
Но часть её души уже знала ответ. Эта встреча — не случайность. Это было началом чего-то нового. Или завершением незаконченного.
Коридоры госпиталя притихли. Вечер медленно опускался на Прагу, забирая с собой дневную суету. Амалия Чадова шла к своему кабинету, глухо стуча каблуками по кафельному полу.
Она прижала к груди папку с записями. Вся её осанка была прямой и собранной, но внутри шла невидимая битва.
Войдя в кабинет, она опустила папку на стол, сняла халат и села, уставившись в экран компьютера.
Руки автоматически начали набирать текст заключения:
"Пациент доставлен с проникающим ранением грудной клетки. Проведена экстренная операция. Состояние стабилизировано…"
Буквы сливались перед глазами.
Слова казались чужими, холодными, как будто происходящее касалось не её самой, а кого-то другого.
Но сердце било набат.
Томас.
Первую слезу она даже не заметила. Она скатилась по щеке, оставив тонкую, холодную дорожку.
Потом ещё одна. И ещё.
Амалия сжала пальцы на столешнице, изо всех сил стараясь удержаться.
Она не имела права сломаться. Но слёзы текли сами по себе — за всё пережитое, за ту боль, что она так долго прятала в глубине души.
Пальцы дрожали, едва касаясь клавиш. Амалия прижала ладони к лицу, позволяя себе на мгновение быть слабой. Позволяя той части себя, которая так долго молчала, выйти наружу.
Сонный Соник, которого Лукас утром незаметно привёз и оставил у неё в ординаторской в переноске, тихо подошёл и тёрся о её ноги. Его мягкое мурлыканье напоминало: она не одна.
Амалия опустила руку, погладила кота, всхлипывая.
— Всё хорошо… Я справлюсь… — шептала она, уговаривая скорее себя, чем кого-то ещё.
Минуты текли.
Слёзы высохли. Дыхание стало ровнее.
И, стерев следы на лице рукавом, Амалия вновь выпрямилась.
Томас жив. Это главное. Всё остальное — потом.
Она закончила заключение, аккуратно сохранила файл и встала из-за стола.
В тишине ночного госпиталя она направилась в реанимацию — туда, где за стеклянной стеной на тонкой грани между сном и жизнью находился тот, кого она никогда не смогла забыть.
Реанимационное отделение словно застыло во времени. Лёгкий запах антисептиков, приглушённый свет, ровное, бесстрастное пиканье мониторов.
Ночные тени ползли по стенам, словно охраняли покой своих подопечных.
Амалия шла по коридору почти бесшумно, каждый её шаг отдавался в сердце тяжёлым эхом.
Перед дверью она на мгновение остановилась, глубоко вдохнула, словно набираясь сил, и только тогда вошла.
Томас лежал на больничной койке — такой сильный когда-то, теперь казался хрупким и беззащитным.
На его лице лежала тень усталости, но черты оставались знакомыми до боли: прямой нос, уверенные линии скул, немного растрёпанные волосы на висках.