И вот наконец все зерно убрано в амбар, и Антти уснул на своей кровати. Теперь Амалия с чувством облегчения и благодарности скрестила руки на груди. Со слезами на глазах она смотрит на своего сына. Антти спит, лицо его бледно, рот приоткрыт, и на пробивающихся усиках блестят капельки пота.
А когда и картошку уже засыпали в яму, Амалия начинает собирать сына в дорогу. Она чинит рубахи и штаны, подбирает годные носки и вяжет новые. Ее день начинается до света, и часто она сидит за работой в своей качалке, когда часы уже бьют полночь. Амалия не может лечь спать, раз Антти нет еще дома. Парень усердно ходит по гостям, прощаясь со своими сверстниками. Утром мать старается передвигаться тихо, чтобы не разбудить сына.
По совету Амалии Антти ездил недавно повидать дядюшку Ээверта. Амалии нужно было точно знать, что потребуется сыну в дорогу. А когда Антти вернулся, мать и сын вместе рассчитали, сколько понадобится денег на полное снаряжение лесоруба, и Амалия отправила сына с линейным автобусом в ближайший город: в городе всегда больше товаров, чем в сельской лавочке. Амалия решила, что наиболее разумно мальчику поехать одному и самому сделать покупки. Провожая его, Амалия сказала:
— Как сумеешь, так и купишь. Вообще чем дороже товар, тем он обычно и лучше. Другого совета я не могу тебе дать. Легко сказать, конечно, чтобы ты был осторожен, но тебе, возможно, потом придется следить не только за собой, но и за дядюшкой Ээвертом.
Амалия чувствует облегчение оттого, что хоть намеком предупредила сына относительно дядюшки. Правда, дядюшка вел свои дела с успехом, хоть порой, бывало, и хлебнет лишнего, но Амалия почему-то не доверяет ему, не любит его. Ее всегда раздражало хвастовство дядюшки и то, как он постоянно командует тетушкой Ийдой. Нет, не такого попутчика хотела бы Амалия своему сыну, если он уж непременно должен ехать.
Не успел Антти вернуться из города, как из села приехал молодой Хукканен и привез в Ийккала записку от дядюшки Ээверта: «Тетушка Ийда не нуждается больше ни в своей качалке, ни в линиментах, ни в Ветхом завете. Может быть, ты, Амалия, приедешь для устройства погребения?»
Записка явилась для Амалии неожиданностью, как и всякое извещение о смерти. Уже неделю дул северный ветер, глинисто-серые тучи ползли по небу, а ночью выпал первый снег. Амалия идет в хлев, и на снегу отпечатываются следы ее сапог. Оглянувшись назад, Амалия пугается собственных следов. Даже войдя в хлев, она не может избавиться от чувства, будто сзади нее кто-то стоит. В хлеву она поет любимую песнь тетушки Ийды:
И только приступив к дойке, Амалия успокаивается. Ей кажется, что теперь тетушке должно быть хорошо: и бедро не болит, и дыхание не спирает. Жившая в вере, тетушка, несомненно, и умерла в вере. Амалия знает, что доставила ей много огорчений, так же как и матери когда-то. Однако тетушка всегда была добра к ней и помогала всегда без единого упрека, хотя порой для них и были основания. Амалия довольна, что дядюшка Ээверт доверил ей устройство похорон. Думая о том, что нужно приготовить к похоронам, Амалия вспоминает те многочисленные торжественные обеды, которые устраивала сама тетушка. Ведь она славилась на весь приход как искусная повариха, и, пока была здорова, ее чаще других приглашали для устройства всяких торжественных угощений...
14
Амалия едет в Хельсинки. Стук колес ее успокаивает, как шорох дождя по окончании ярового сева. Руки могут наконец отдохнуть. Это второе в жизни Амалии путешествие по железной дороге. Со времени первого прошло уже, наверно, лет тридцать, — Амалия не припомнит точно, когда это было, но это и не так важно. Она была в те времена маленькой девочкой, а на ногах у нее были покупные башмаки. Они были коричневые, с широкими носами. Сапожник Такамаа делал только светлые мягкие пьексы и узконосые черные высокие ботинки. Тогда Амалия вместе с Ээвой ездила навестить семью дяди, брата матери, он был купцом и жил в приморском городе. Он и его жена уже умерли. Амалия только помнит имена своих двоюродных сестер: Эстер и Ханнели. Где они и что делают теперь — она не знает.