Однако школьная администрация, то ли желая спасти собственную шкуру, то ли потому, что школа была новой и существовала всего третий год, предпочла замять всё дело, словно накрыв дурно пахнущее место крышкой, и отказалась даже от варианта с медпунктом。
В результате этот социальный работник, при всём своём статусе, по сути только выслушал, что произошло, сделал несколько записей ― и на этом всё, ничего к лучшему так и не изменилось。
В таких условиях я формально стал учеником третьего класса средней школы, и тут моим классным руководителем назначили того самого учителя Сорату, который когда-то отвесил мне целых двадцать восемь пощёчин туда-обратно。 Но у меня просто не было настолько крепкой психики, чтобы выдержать подобную обстановку и ходить туда。
По сути, именно учителя добились того, что я оказался в положении человека, которого фактически не пускают в школу。
――В итоге。
Я почти не ходил в школу。
В школу я выбирался лишь раз–два в месяц。
Аттестат об окончании средней школы всего лишь формально оказался у меня на руках。
И всё то время, пока я не ходил в школу, учителя, прекрасно зная, что произошло, навязали матери требование, иначе как издевательским не назовёшь:「Если он пропускает, вы обязаны каждый день звонить и сообщать об этом」。
Когда подошло время решать вопрос с дальнейшим обучением, мой классный руководитель Соратa посоветовал отправить меня в『старшую школу Ниссэй Гакүэн №2 в префектуре Мие (ныне: старшая школа Аояма)』и, как рассказывала мать, нёс ей какие-то издевательские наставления вроде:「Пусть вырабатывает терпение, закаляет дух и учится самостоятельности」。
В ту школу я в итоге не пошёл, но уже в следующем году этот учитель прислал новогоднюю открытку и с гордостью сообщил, что его собственные дети поступили в известные частные школы。
Хоть на них и красуется громкий ярлык『учитель』, в конце концов они всего лишь люди。
Вот и вся их цена。
Однако унижения на этом не закончились。
Теперь отличился Гои, мой классный руководитель во втором классе。
У меня есть сестра, на три года младше меня, и, говоря о ней, он заявил матери:
「Нередко бывает, что отказ ходить в школу “передаётся” между братом и сестрой. Раз Юки не ходил, возможно, и ваша дочь тоже станет прогуливать。」
などという妄言を吐いたそうだ。
Вот такой бред он позволил себе выдать。
«И за счёт кого, по-твоему, я вообще во всё это вляпался…»
Узнав обо всём этом лишь спустя несколько лет, я просто не мог не думать так。
――。
В тот момент я всего лишь исполнил просьбу。
Да, для взрослого такая беспечность непростительна, но я тогда был четырнадцатилетним ребёнком в эпоху, когда мобильные телефоны были далеко не у всех。
Даже если представить, что в самом исходном эпизоде я действительно был бы виноват, сейчас, глядя на всё уже взрослым, трезво, я понимаю: само по себе это было недостаточно серьёзным событием, чтобы настолько исковеркать мне жизнь и личность。
Были ли Момока и Сакагути заодно, я так и не знаю。
Слухи, разумеется, ходили, но, возможно, всё было куда проще: с момента переписки прошло несколько недель, и разговоры могли расползтись сами собой ещё до того, как они дошли до Сато。
Что именно у них было на уме, я не знаю, но в конечном счёте они тоже были тогда всего лишь четырнадцатилетними детьми。
Скорее всего, я им просто не нравился или казался каким-то заносчивым。
Примерно до восемнадцати лет я продолжал держать на них зло, но теперь уже нет。
Совершенно ясно, кто на самом деле виноват, ― учительская братия。
Чем старше я становился и чем лучше узнавал этот мир, тем яснее видел: в этом нет ничего необычного。
Это всего лишь результат эгоизма взрослых, их кривого чувства справедливости и халтурной работы。
И сейчас, стоит мне представить, как те учителя, наверное, сладко спят по ночам, у меня внутри всё начинает кипеть, и во мне снова поднимается та самая ненависть: хочется прямо у них на глазах подвергнуть их дорогих деток таким мучениям, от которых отшатнулись бы даже ближневосточные террористические группировки, и затем уничтожить весь их род до последнего человека。
Для всех остальных это, вероятно, история, завершившаяся пятнадцать лет назад。
Но для меня ― нет。
Пятнадцать лет спустя моё имя так и не очищено, и в самых важных моментах по-прежнему зияют дыры неизвестности。
Я не святой, чтобы, оставаясь в таком состоянии вечного неполного сгорания, взять и благостно обо всём забыть。