Раевский-старший, услыхав, как Пушкин с упоением переключился на тему своего творчества, примиренчески улыбнулся.
- Я вижу, любезный друг, что ваша днепровская лихорадка за время нашей поездки совсем прошла. И вы снова полны огня и энтузиазма.
- Да, я уже вполне здоров, благодарю вас. Дорога и новые впечатления действуют на меня исцеляюще.
- А вы погодите благодарить. Вот кавказские источники, эти гремучие ключи, вас уж точно на ноги поставят! Основательно. Тёплые кисло-серные, железные, кислые холодные – все они весьма полезны, как утверждает наш семейный доктор. И все они непременно пойдут вам на пользу.
- Что же, я весьма благодарен вам, сударь, - наклонил голову в знак почтения Пушкин, - но только мне и одно путешествие с вашим драгоценным для меня семейством так мило уже и занимательно, и так дорого сердцу, что всё остальное вовсе не важно и только излишне и чересчур.
- А мне интересно ваше балагурство, молодой человек. Я вижу в нём просыпающееся самосознание будущей великой России, её перспективы, её молодость, её душу. Я рад, что вам нравится путешествовать с нами. Да и моим девчонкам одно развлечение от хандры – послушать ваши новые декламации. Прелестные стихи вы пишите, мой юный друг! Решительно советую вам, не колеблясь, развивать свой талант и дарить нам новые сокровища, открывающие богатства русского языка и русской культуры.
Пушкин, довольный похвалой известного генерала, застенчиво улыбнулся в ответ.
- Так значит, дорогой Александр Сергеевич, вы и сейчас трудитесь над вами избранной темой? – вежливо спросил его Раевский.
- Конечно, Николай Николаевич! В дороге более всего вдохновения. И моя древне-русская тема прирастает впечатлениями и рифмами будущих строф. Вы только поглядите, какие здесь великолепные пейзажи! В этих южных таинственных лесах, открытых сейчас перед нами, настолько ярких глазу и сочных жизнью, такое великолепие красок, что невольно рисуешь себе таящихся в них сказочных богатырей, пробирающихся этими дебрями в нелюдимые чертоги колдунов и злодеев, томящих у себя взаперти полонённых ими красных девиц. Дорога – это моя стихия. Ну, и конечно, на Кавказе, несомненно, хочу я набраться новых впечатлений и придать своим стихам новой стройности, ярких красок и ощущений. Жить в калмыцких кибитках у подножия гор или в палатках, проводя ночи напролёт под открытым южным небом – это ли не романтика! Это чистой воды поэзия! Разнообразить ею будущие свои тематики. Вот мои ближайшие чаяния. Расширить и углубить своё творчество, обогатить его, как Байрон.
- Эх, молодёжь! – посетовал Раевский. – Всё вы Байроном бредите. Подражаете ему и в жизни, и на бумаге, в своём полёте фантазии. Мелко это! А вот то, что русскую тему развиваете, это похвально! Где она, наша русскость, была до Отечественной войны 1812 года?! Неимоверные усилия Бородина и трагедия оставления и пожара древней, святой Москвы породили в нас чувство патриотизма, которое стало расти и преображать нашу национальную сущность. А посему, очень приятны для нас эти ваши русские начинания и задумки.
Пушкин, сощурив глаза на солнце, задумался.
- Однако ж, скажите, дорогой Николай Николаевич, откройте уж мне вашу фамильную тайну, зачем стоило вам утверждать в войсках и придворном свете выдуманную патриотику вашего псевдогероического поступка в Смоленске? Мне Николя поведал, что ничего не было. Уж по крайней мере никакого увлечения в атаку войска с вашими подростками-сыновьями там не было!
Раевский строго нахмурился на эту шутку.
- Александру было уже семнадцать лет. Он был уже не подросток, но юноша, воспитанный в пансионе при Московском университете, он служил уже в 5-м егерском полку. А Николаю, хоть и было всего одиннадцать, он был при мне всю кампанию и с 1811 года служил подпрапорщиком в Орловском пехотном полку! Пока другие отпрыски лицейством занимались или ходили в камер-пажах глубоко в тылу.
Такой ответ оскорбил самолюбие молодого чиновника, но он не стал оправдываться, а замолчал, отведя свой взгляд на новую горизонтную панораму. Впереди открывался взору великолепный вид Азовского моря, берегом которого следовал раевский обоз. Экипажи остановились, чтобы полюбоваться видами и пообедать на привале. Походная кухня генерала с крепостными поварами стала готовить обед, а господа с дамами вышли на променад к морю. Пушкин вздохнул, бросив томный взгляд на вышедшую с сёстрами из дамского экипажа Марию. Эта хрупкая девушка, совсем ещё юная, которой не исполнилось и шестнадцати лет, такая непосредственная и не испорченная светом, была настолько свежа, очаровательна и прекрасна, что пылкое, увлекающееся, подобно новому творческому вдохновению, сердце поэта вспыхнуло горячей влюблённостью в её образ, быть может, не до конца им изученный, а надуманный себе богатым воображением, освящающим всё вокруг. Пусть, даже так. Но, словно сладкая, желанная мечта, теперь манила его и влекла эта прелестная девушка-сокровище, и поэт воспалял свой внутренний взор, устремляя его в неизведанные глубины её загадочного внутреннего мира. Он раньше видел в ней лишь девочку в семье Раевских, но здесь, в дороге на Кавказ, она распустившимся цветком опылила его чувственно-тонкую душу. И Пушкин залюбовался ею.