- А вы положите ему больше, ироды! На ком экономите, на детях?! – взбешённый фыркнул, угомонив все зачатки каких бы то ни было возражений, Ермолов. – Эти расхлябанные отставники портят мне и в военных школах солдатских детей! Чёрте как стали готовить унтеров, сержантов и писарей.
Смотр учебных заведений провалился, что повлекло за собой жёсткий и непреложный вердикт начальства – мусульманскую школу за её никчёмность закрыть, детей союзников отослать обратно родителям, а аманатов перевести на тюремное содержание в крепость. Двух учеников Ермолов забрал с собой: пойманного беглого чеченца в Тифлис и аварского наследника Абунуцала, чтобы отвезти его матери Баху-Бике, визит к которой в Хунзах главнокомандующий наметил на начало осени.
От таких итогов проверки учитель Ремезов, потерявший пОтом и нервами несколько килограммов здорового веса и немеряно жизненных сил, вяло жаловался вдове бывшего командира Волгского полка полковнице Зубрицкой.
- Устал я, матушка. Не могу так больше. И хоть бы в моё положение вошли, ан нет, токма распекать меня при всех вздумали. Их благородия и превосходительства дюже люты на расправы стали, по горным аулам мотаются, мирных людей казнят, вот и нет им боле управы и угомона. Всюду им теперь враги мерещатся. А мне такое отношение больно.
- Устал ты, сердешный, вижу я, замаялся, вон совсем, - успокаивала его добрая полковница. А хочешь, бросай всё и ко мне в сельскую школку в Георгиевскую станицу перебирайся. От города рядом, две версты всего, а от начальства подале будет. Никому не мешая, до пенсии своей и дотянешь целёхонький. А то ить разнесут тебя в пух и прах, горемычного, эти изверги и супостаты. Нам-то к чему их столичные требования? По нам ведь: тихо-мирно день прошёл - и ладно.
- Золотые слова, матушка, - болезненно умилялся Ремезов. – Сердцем я истомился, пристал дюже.
У учителя защемило сердце. Он рукою дотронулся до своей груди, обведя ладонью грудную клетку. В пред инфарктном состоянии находился старый поручик.
- Грозится вон всех аманатов забрать с собою в Тифлис. Да пусть хоть к самому чёрту на кулички забирает! Мне они к чему сдалися?!
- И то верно, - соглашалась Зубрицкая. – Так только спокойнее будет, без заложников этих. А то, слыхивала я, горцы их отбить собираются, напасть на крепость. Вот морока-то ещё, да напасть, не приведи господь! И чего они их здесь держат, маят только без мамки, мальчонков этих.
Так разговаривали после смотра учитель с полковницей. В то время, как на Водах упоённый влюблённостью в 16-летнюю Машу Раевскую 21-летний Пушкин купался в сиянии её глаз поэтически волнующими вечерами с золотыми закатами, которые она часто с ним проводила, гуляя по горным тропинкам и слушая его увлекательные рассказы. Молодая девушка краснела его намёкам симпатии к ней и старалась не быть с ним наедине, прикрываясь своими сёстрами и братом Николаем, ничего не замечающих в проявляющихся отношениях между молодыми людьми. Сама Мария боялась и избегала объяснения с Пушкиным, в душе не симпатизируя ему, а лишь поэтически интересуясь богатым внутренним миром поэта. Но он всё-таки, выждав момент недолгого уединения, настоял на их объяснении, обрекая их эфемерную связь на явный разрыв. Пылко влюблённый и страстный, он взял её за руку в один из дней отдыха на Кислых Водах и порывисто отвёл в сторону от гуляющих с зонтиками в зной утомлённых жарой отдыхающих курортников.
- Послушайте, дорогая Мария Николаевна! – волнуясь, воскликнул Пушкин, и девушка почувствовала, как дрожит его голос. – Вы одна взволновали моё сердце и я теперь не мыслю свою жизнь без вас! Вы видите мои чувства к вам и я не в силах боле скрывать их, облекая в двусмысленную недосказанную пошлость. Скажите мне откровенно, могу ли я надеяться на вашу взаимную симпатию ко мне?! О, вы сделали бы меня своим согласием вступить со мною в брак самым счастливым молодым человеком на свете! Сколько блаженства и неги таит в себе ваша божественная красота! Вы сами ещё себе цены не знаете! Вы затмите всех светских красавиц Петербурга! Одного вашего лучезарного взгляда и поворота милой головки на прекрасной тонкой лебединой шейке достаточно, чтобы сразить всех бальных кавалеров на повал вашей красотой! Ответьте же мне на моё признание! Я жду вашего решения, мадемуазель!
Пушкин потряс руку девушки, передавая и ей словами, интонациями и порывистыми движениями всю важность и волнительность судьбоносного момента. Маша зардела румянцем смущения, колеблясь на что-либо решиться. Ладонь её стала влажной и она поспешно одёрнула руку, убрав её из косматых рук навязчивого молодого арапа.