Бойкая, 45-летняя вдовствующая генерал-майорша Хастатова в марте построила на Горячих Водах на Главной улице, размещённый на план-фасаде под нумером девять перевезённый из Георгиевской станицы свой деревянный дом о шести комнатах с камышовой крышей, куда в конце июля поселила, встретив из Симбирска, своего брата коллежского асессора Афанасия Алексеевича Столыпина с семьёй, а также приехавшую из Пензенской губернии сорокасемилетнюю сестру, вдовствующую поручицу Елизавету Алексеевну Арсеньеву с её любимым внуком Михайло, как называла его Хастатова, словно Ломоносова. С Арсеньевой, как и два года назад, прибыл из Пензы большой обоз в десять экипажей и сорок лошадей. С ней прибыли фамильный доктор Аксельм Левиз, учитель Иван Капа, гувернёрка Христина Ремер. Вдову с внуком сопровождал из Астрахани родственник мужа титулярный советник Макар Захарович Хастатов.
Сёстры обнялись и расцеловались с дороги и усталая от более чем месячной поездки пензенская помещица сказала Екатерине Алексеевне.
- Нет, сестрица! В следующий раз не поеду к тебе через Астрахань! Слишком долгий и изнуряюще жаркий путь. Теперь же, если приведёт Господь, через Тамбов, Воронеж и Черкасск решимся держать путь своим обозом в твои чертоги. Но не на тот год! Хочу надеяться, что климат твой кавказский укрепит здоровье Мишеньке, как ты о том заманчиво пишешь мне всю долгую зиму в своих письмах.
- Да что ты, матушка, Бог с тобой! – закатывала в блаженной неге глаза Хастатова. – Окрепнет мальчонка наш, оправится. Здесь, знаешь, какие пострелята растут в горах? Не приведи господь силищи и выносливости какой! Намедни губернатор наш, Марк Леонтьевич, мне рассказывали, что, мол, сам Ермолов приехал в Георгиевск и даже не столько из-за какой-нибудь надобности по служебным делам, дела ему до Георгиевска, прямо скажем, нету – не любит он этот гнилой и малярийный паршивый наш городишко. Да и Вельяминов, его зам, там сидит в штабе линии. Делать ему-то у нас, вроде как нечего. А приехал Ермолов не распекать нерадивую службу губернскую, а исключительно, чтобы забрать одного аманата чеченского к себе в Тифлис. Малинский сказывал, что хочет наш главноуправляющий своему двоюродному братцу Петру Николаевичу и его бездетной супруге Марии Николаевне Куликовской в Белый Ключ пасынка привезти.
- А аманат этот, что это такое? – спросила, крестясь, глядя на сестру Арсеньева.
- Заложник, значит, от немирных горцев. Добытый в бою сирота. Родителей его подстрелили казаки, вот он один и остался в ауле разгромленном. В прошлом годе в сентябре это было, недалеко от Шелковицы.
- В кошмарном месте ты живёшь, мать,- содрогалась от пугливых эмоций пензенская помещица, а рядом сидящий с ней внук, слушая рассказы двоюродной бабки, сверкал чёрными глазами, словно воронёным булатом.
- Так вот, к чему я это всё говорю, - поправляла капот энергичная генерал-майорша. – Чечен этот бежал весною из Георгиевской крепости, говорят, перебил стражу и скитался в лесах, обходя наши кордоны. И был пойман только в июне горскими казаками у самого Владикавказа! Заковали его в кандалы пудовые и пригнали пеше в Георгиевск под конвоем. И он стойко переносил все муки и избиения наших военных. Сама ведь, пади знаешь, ванька наш церемониться с басурманом не станет, всыплет по самые не балуй, что аж до еврейской пасхи отходить будет. А ничё. Оклимался болезный. И теперь Ермолов его берёт с собой в Грузию. Так-то наш климат кавказский на юнцов действует. И твоему Михалке перепадёт здоровья чуток.
- Почему же, чуток-то, сестрица?! – негодуя, хмурила свои нарисованные высокие брови Арсеньева, беззлобно сердясь на сестру.
- Да шутю я, родимая! Шутю! – смеялась в ответ своим заливистым игривым смешком генеральша Хастатова.
***
В кабинете георгиевского полицмейстера Каллистрата Евпаторовича Павловского сидел грозный Ермолов и ждал, когда приведут в кандалах аманата-чеченца. Сам полицмейстер, грузный, мордатый, с одышкой пожилой служака, родившийся в Москве в 1771 году в сентябрьские дни Чумного бунта, выросший в Первопрестольной и поступивший на службу под началом самого Архарова, стоял перед Ермоловым важно в своём тёмно-зелёном мундире и панталонах, с пехотной офицерской шпагой на боку и в чёрной треугольной шляпе. Во всей манере своей и повадках старался изображать он своего легендарного кумира – главу Московского сыска Екатерининских времён и главного распорядителя казни Пугачёва – Николая Петровича Архарова, будучи сам птенцом из его свиты архаровцев, использующих для наведения порядка порой незаконные, мутные меры, стоял и бросал теперь старый полицмейстер на наместника Кавказа вызывающе независимые неробкие взгляды. За ту свою непокорность, быть может, а скорее всего, за мутные методы работы, и был сослан Павловский на Кавказ дослуживать своим рвением самодержавию на благосклонность. И тут он не изменял себе, мздоимствовал и лиходеил нещадно, три шкуры сдирал с виноватых и невиновных, обирал своими поборами страждущих, стращал и запугивал слабых, безропотно покорных торговцев, плативших сверх меры ему особую мзду за право торговать по аулам и станицам, а также провозить неучтённый товар на губернскую ярмарку. Знал за ним Ермолов многое из того и не любил этого держиморду. А взгляд того не по чину ему говорил, мол, поглядите сюда, на меня, ваше высокопревосходительство! «Каков я молодец и орёл! Такого беглеца изловил! (Будто бы сам). Военные с ног сбились повсюду, всю губернию обшарили, а я, вона, взял и добыл убещика. У-у-у! Утеклец поганый! Калёным железом бы его прижечь!».