Имел Павловский чин 8 класса и был уважаемый по особому в Георгиевске человек. Его боялись, к нему шли на поклон мелкие чиновники и горожане, мещане и маркитанты, казаки и армянские купцы, а также и мелкое духовенство губернии, все перед ним тянули шею и звонко трещали подобострастное «Ваше высокоблагородие». А он крутил усы, звенел шпорами и шпагой, и свирепо щурил угрюмое самодовольно-тупое своё лицо. В Георгиевске в его ведении велась городская полицейская команда, состоящая из пяти-шести казаков, десятника, одного-другого будочника и трубочиста, профоса и сторожей. Также ему подчинялась и пожарная команда во главе с её бессменным брандмейстером. Каллистрат Евпаторович всех их держал на поводке личной выгоды. Все зависели от него, все его боялись.
- Ну, что, Каллистрат Евпаторович, - глядя на полицмейстера презрительно, процедил сквозь зубы генерал Ермолов, - оправдали своё имя?
- Это чем же, извольте полюбопытствовать, Ваше высокопревосходительство?! – напрягся кавказский архаровец.
- Ну как же! – раздражённый Ермолов нетерпеливо выстукивал о столешницу табакеркой старый солдатский суворовский марш. – Каллистрат, ведь прекрасный воин по-гречески значит.
Павловский самодовольно смягчился, не замечая дальнейшую издёвку наместника.
- Так точно, Ваше высокопревосходительство! Так я и говорю! А то как же! Мы проходимцам жития для лютования не дадим. В раз жилу нужную передавим!
- А что сам-то мальчонка, каков из себя? – любопытствовал Ермолов о чеченце. Ему неприятно было продолжать это самолюбование недалёкого казнокрада и захолустного мироеда.
- Какому быть и положено, вражонку – волчонок дикий. Всех сторонится, грызётся, скалится. Охоч дюже до побегу…
- А я вот охочий дюже на туземных женщин, братец, - вдруг резко переменил тему Ермолов и сощурился, как-бы просверливая нутро полицейместера.
- Женатый ныне на трёх уж. Но мечтою был слаб, чтоб достали мне соколы мои бравые чеченку из немирных, чтобы силой взять, покорить, значит. Покоряя их женщину, я ритуально покоряю их народ, разумеешь, Павловский?! – с горчинкой презрения усмехнулся Ермолов.
- А то как же, - словно подмигом на подмиг, отреагировал жадный до утехи полицмейстер. – Добра этого вона сколько повсюду, переводи, не переведёшь. Хочешь побаловать себя мясцем, так не отказывай желанию. Разумеем. Скоромное сами потребляем, когда не в пост.
- Ишь ты! – зло усмехнулся генерал и заявил напоследок по-барски: - А чеченца этого я у тебя забираю, братец. Он мне в Тифлисе надобен будет для давления на чеченских лидеров. Он из их стаи. По крови вождей.
- И чего с ними нянчиться вам, Алексей Петрович! Утопить, вон, в бочке, или повесить на иве и все дела с шельмой этой! Лишние хлопоты – стережи его! Вам оно, конечно, виднее, Ваше высокопревосходительство. Наше дело было – его изловить и содержать в охране. И здесь я старался и во многом преуспел, как вы изволили видеть. Держал опоганенным, приниженным, на корке хлеба и воде. Охрана такого выродка – дюже муторное занятие-с, того и гляди, как бы не издох раньше срока, нелюдь поганая. Куда легче его вам передать. Так мы этому токма рады. Одной головной болью будет поменьше!
- Но-но! – вдруг внезапно взорвался Ермолов, всей яростью с гневом обрушаясь на нахрапистого и глумливого полицмейстера. – Ты тут не зарывайся, сукин сын! Ишь, трябух дубоносый, нажрал пузо, вон как тучно отвис! Мерин брюхатый! Зарвался тут без догляду, что ни градоначальник, ни комендант крепости тебе боле не указ! Творишь, учиняешь злодейства, изгаляешься над людьми, бабий подбрюшник! Люди-то, вон, по всей линии жалобы на тебя пишут, харя табачная! Я тебе головную боль новую тут устрою! Ишь, расслабились без меня, в конец распустились! Начальник полиции в губернском городе называется! И вся управа благочиния! Кто, как не вы обязаны чинить в городе благочиние, добронравие и порядок! Добронравие, понимаешь, а не омерзение! Люди из-за тебя, паскуды, проклинают всю государственную власть!