- А тебя как величать, сердешный? Ты по-русски-то хучь что-нибудь баишь?
Мальчик настороженно, не понимая, чего от него хотят, но решительно отрицательно замотал головой.
Немолодая уже женщина, Галина, с недавнего только времени работала горничной в доме князя Черкасского. В её повседневные обязанности как прислуги входила уборка, приготовление пищи, закупка продуктов. Сама она была одинокой солдаткой из казённых крестьян Саратовской губернии, переселённых графом Потёмкиным на Кавказ в екатерининскую эпоху. Мужа своего она потеряла на линии – его на кордоне в набеге убили абреки. А прошедшим летом похоронила она и дитя, мальчонку лет восьми, умершего от лихорадки. И теперь эта женщина всю широту своей чуткой, откликающейся чужому горю души, через всю свою невыстраданную боль, нерасплёсканную, нерастраченную свою любовь всю была готова отдать этому бедному кавказскому мальчишке, усыновляя его своим сердцем. И чем более казался он всем остальным чужим, когда первое любопытство им было удовлетворено и все отвернулись от него, как до этого все обступили, тем сильнее вскипала в Галине ожившая вновь материнская любовь. Она с нежной заботой и ласковым словом до отречения стала ухаживать за сиротой, услышав из разговора дворни, что у ребёнка убили родителей. Галина, с утра и до ночи копошившаяся по хозяйству, на кухне и во дворе, ни света белого не видавшая, ни добра и ни счастья сама не познавшая, теперь вовсю старалась ему, этому чужеродному мальчишке донести то, чего ни ей, ни умершему ребёнку её не перепало в жизни. Мальчик остался при ней на кухне, потом в каморке, где она ютилась, снимая угол в хозяйской избе. Старый солдат, приставленный к аманату князем, разглаживая свои седые усы и закуривая трубку, щурился и разглядывал горца, усевшись на чушку возле кухарской двери.
- Нохчо? Къонах? Какой тукхум? – спросил он мальчишку, вспоминая что-то из своих прошлых походов в Чечню.
- КIант хилча, тхов хуъла, - на высоком гортанном выдохе, звучащем дико, первобытно, словно клёкот орлов, проговорил своё чеченец. – Нет сына, нет крова! – качал он головой, сокрушаясь по-взрослому. – Позор! Позор на весь мой род! Будь прокляты гяуры! Зачем только мать забеременела мной?! Язъеяла! – шипел чеченец, издавая сложнейшие для русского слуха и восприятия гортанные чеченские звуки. – Зачем отец вводил её в уоти – комнату брачной пары? Зачем кинжал под матрацем клала ей бабка-свекровь в первую брачную ночь! О, кинжал, мой кинжал! Где ты мой базалай! Где шьалта и калдам?! Где ты, конь отца, кабардинец, изящный джарадж?! И мой жеребёнок, подаренный дядей мне на мой день? Мой бурый шалох! Где же ты?! Унеси меня отсюда, как ветер, взметнувшийся над этой поганой кручей! Айбика! Сестра моя – йиша! Где твоя медная кыргызская чара, на которой играла ты губами, ободряя воинов, сражавшихся за свои дома и семьи. Плачет по тебе нынче одна зурна и зурначи не отыщет тебя в гремучем Тереке. Утопила ты, луноликая, казака, бросилась с ним в поток, чтобы не достаться врагу, не быть поруганной этой свиньёй. Ах, Айбийке, сестричка! Гурией стала ты нынче в райском саду Аллаха. Гададай-беда! Муталим, помолись обо мне. Дада, нана! Где вы, мои родные?! Все покинули меня, оставили одного умирать в чужом краю.
Пел свою орлиную песню пленный мальчик и виделось ему зарево сгорающего родного аула, расстрелянного из русских пушек в упор прямой наводкой, огромные чёрные жерла орудий, плюющие смертью картечи, ядер и разрывных гранат, обрушающих сакли и родовую башню. Горит ещё не вся убранная кукуруза. Напуганная скотина орёт и мечется по дворам, падает под пулями и картечью, превращаясь в пушечное мясо, а не жертвенное или гостеприимное угощение для добрых гостей, как это принято у горцев. Чёрный дым стелется над Тереком. Чурты, надгробия предков, кощунственно поруганы русскими егерями, идущими стеной в штыковую атаку на последних, чудом ещё выживших, но, как и в начале, стойких защитников Юрта, с шашками и кинжалами выставляющих свой последний заслон. Вот и мечеть с выступом михрабов обстреляна и разрушена. Поруганы кхерчи-очаги. Он видит отца в красной черкеске-чоъа, который, как барс кидается с шашкой-туром на солдат. И больше его он не видит в неистовом месиве бойни. Но видит он мать в абрикосовом длинном габали, как тигрица, рычащую и кидающуюся остервенело на штыки, закрывая собой своего сына – его. И слышится, не переставая, мальчику, как хрустят под прикладами и штыками русских девичьи кости чеченок. И видится ему, не исчезая, видение, как окружённые солдатами девушки, амазонки-мехкари, с кинжалами острыми-острыми, занесёнными сверху для режущих ударов, ибо колющий удар – это удар труса, гибнут, умирая на штыках, но и сами убивают врага. Это латар-тохара или боевое искусство вайнахов в действии.