Ермолов напускал на себя суровость, чтобы скрыть то волнение, с которым он ожидал привода аманата. А Павловский, бледнея и отступая назад, будто его хлестали плетьми по щекам, тряс нижней губой, отвисшей уродливо, и, противно слюнявя слова, оправдывался, заикаясь, рьяным подобострастием.
- Ничего не желаю слышать! – орал уже на него наместник. – Рожу-то вон отъел, шире масленицы, на казённых хлебах! Ревизию учиню делам твоим, падлюга! И коли докажут чего против тебя, самолично шкуру спущу! Слышал?!
Ярый ор настраивал тем не менее генерала на нужный лад. Он хотел предстать перед чеченским мальчишкой грозой и авторитетом. В мыслях своих, в мечтаниях частых, сводками и характеристиками подкреплённых на этого юного кавказского пленника, у него сложился образ чеченца как свободолюбивого, гордого воина, храброго и непреклонного труженика своей воли, чему искренне любовался в душе генерал. Давно уже мечтал он о таком сыне и, неосознанно чувствуя, что в России ему такого не родят, интуитивно подбирал ему матерей и даже уже искал его самого здесь, на Кавказе, где все чувства обнажены, обострены до предела перед лицом смерти, и нет суевериям порока, и нет лицемерию чести.
Вспомнился генералу прошлогодний спор с Грибоедовым под наливку в одной из казачьих станиц, когда остановились они там на ночёвку в походе. И, вроде бы, это была Червлённая, и было это в доме атамана Басманова, который сидел с ними за одним столом и хлестал араку, а его жена-раскольница, в тёмном платке суровая и властная в доме женщина, уводила с глаз долой от пьяных свою стройную красавицу дочь, девушку на выданье, необыкновенной красоты, с лицом, спрятанным по глаза в кисейной чадре, прятала, на всякий случай, от наместника и старопечатные книги, хмурилась из своего угла и крестилась двуперстно.
- А я вам заявляю, Парфентий Терентьич! – орал на всю хату и бил кулаком об стол буйный под хмельком Ермолов. Мундир его был сначала расстёгнут на вороте, а затем и вовсе им снят и сидел он в одной белой нательной рубахе, выбившейся поверх генеральских рейтуз.
- Вот, кто вы есть все терцы: гребенцы, низовые, аграханцы, терцы-семейцы, кизлярцы, волгцы, моздокцы, горцы, владикавказцы и сунженцы? Вы думаете, что вы без нашего брата – русского солдата здесь на Кавказе сила? Ни чёрта с два! Чепуха это всё и рассадник разбоя! Пугач кого звал себе в шайку, когда в Каргалинской ошивался в 1771 году? А? Подбивал на бунт вас, казачков. Вы же потомки новгородских ушкуйников, бежавших от русских царей сюда на волю. Знаем мы вашего брата. Нет, кунак дорогой! Только силою оружия и дисциплиной регулярного русского войска сможем мы переломить Кавказ, обуздать его и покорить. А всё ваше куначество боком нам выходит. Мне, вон, было доложено моим разведчиком, которого я посылал для реконгносцировки по аулам, что в сентябре червленский казак предупреждал Дади-Юрт о готовящейся над ним показной расправе. Я ведь замысливал это дело, дабы ужас вселить всем другим качкалыкам надтеречным. Чтобы бежали они в свои горы, сломя голову. И бежали, бегут, сукины дети!
Ермолов снова с чудовищной силой стукнул по столу, на что опять заворчала у печки старуха-хозяйка:
- Ирод проклятый! Перелупит тут нам всю посуду.
А Ермолов наседал не то на пьяного в конец атамана, не то на осоловевшего от вина Грибоедова, которого тянуло пофилософствовать с наместником на глобальные темы.
- Но ведь, Алексей Петрович, дорогой ты мой! – умилённо глядел на седеющую львиную гриву генерала молодой поэт и расплывался в глупо-наивной улыбке. – Кто они, эти чечены, по своей сути?
- Кто! – свирепо уставился на него Ермолов. – Хищники и разбойники!
- Ну, не все же…, - пытался ему возразить Грибоедов.
- Да все! – снова бил по столу генерал, так что окна звенели в хате.
- Не соглашусь я с вами, дорогой вы мой! Если посмотреть на нихсо стороны, отвлечённо, так сказать, незаинтересованно, то они, по сути, как спартанцы в Древней Греции.
- Чего? – удивился, немного трезвея наместник.
- Это такая же каста воинов, суровых профессионалов войны, закалённых в лишениях и невзгодах аскетов. А что мы такое на Кавказе? Испанцы, колонизаторы, конкистадоры. Как Кортес, пришли сюда истреблять эти бедные варварские туземные племена аборигенов. Вот, что мы такое есть и что надо бы нам разуметь за муштрою и фрунтом!
Ермолов смотрел на молодого своего друга очумелыми глазами. Он долго молчал, затем его качнуло и он сказал твёрдо, почты уже трезво.