- Да тебя за такие слова, в Сибирь сослать мало, друг ты мой бесшабашный! Но за то и люблю тебя, дурака! Митька, ещё чарку! – крикнул он своему денщику и, нависнув через весь стол, щедро, по-покровительски расцеловал Грибоедова.
Этот молодой секретарь дипломатической службы прямо и не юля, высказал в глаза генералу те же соображения, что и самого Ермолова посещали не раз. Алексей Петрович сам также думал, когда размышлял о чеченцах, об их стойкости и отваге - не боясь таким малым численно народом, смело бросить вызов огромной империи и идти с нею в бой один на один, практически без союзников. Когда думал об этом Ермолов как частное лицо, то искренне восхищался чеченцами. Но как государственный муж и высокий военный и гражданский чин целой империи скрывал это от своих подчинённых. Но именно поэтому о сыне из чеченского народа всего более мечтал седеющий русский генерал.
Давно Ермолов мечтал о таком сыне и сейчас хотел усыновить этого мальчугана, вырвав его из лап имперского рабства и отринув ото всего косноязычия и дикости, присущих его прежнему пещерному варварству.
- Я из этого кавказского индейца сделаю героя похлеще Ахилла или Тезея! – мечтательно говорил он себе накануне приезда в Георгиевск. – Такой мощный дух выковывается в горах один раз на тысячу лет!
Так думал Ермолов о мальчике. А тот, бредя в кандалах и хромая на струпья по теми коридора в рваной гнилой одежонке, мечтал о возмездии и той кровавой мести, какую изольёт он, вцепившись из последних сил, быть может, даже в предсмертном рывке и хрипе, в глотку тирану, главному виновнику его бед и гибели его семьи. Так отомстит он за отца и мать, братьев и сестёр своих, погребенных в руинах Дади-Юрта или унесённых в пучину Терека. Аздамир шептал молитвы Аллаху, благодаря его за случай и единственный шанс, каким он сводил его с кровником и просил лишь сил для задуманного свершения мести. Так думали оба: генерал и аманат, томительно ожидая встречи друг с другом. И вот та минута настала. И глаза их встретились, подёрнутые влагой в избытке ненависти и любви. Грозный Ермолов смотрел на мальца с отеческой нежностью, не стесняясь более присутствия этого мракобесного Павловского, оттиснутого его гневом к стенке. А чеченец острым взглядом, как кинжалом пронзал своего лютого врага. С минуту они молчали. Мёртвая тишина повисла в воздухе, лишь только слышна была муха, бьющаяся о треснутое и мутное стекло кабинета. Наконец, дрогнувшим от волнения голосом, не могущий совладать с собой Ермолов прохрипел:
- Улан! – произнёс по-кумыкски «сын» генерал и, недоверчиво глядя на мальчика, сомневаясь, что тот понял его, пробормотал, отгоняя стеснение, выученное им специально для этого момента чеченское слово «сын».
- Сан к1ант! Мой сын! – и протянул к нему дрогнувшие руки.
Мальчику передалась его дрожь, он тоже вздрогнул от непостижимости совершающегося перед ним. Он никак не ожидал такого приёма и это, словно выбило оружие из его рук. Его нервно подёргивающиеся веки заволокло туманом слезливой мглы. Он часто заглотал слюну и кадык комом встал у него в горле. Аздамир не знал, что делать. В нём что-то проснулось и аукнулось на призыв генерала. Будто его отец, Дада Центороевский взывал к нему из загробного мира или из-под обломков их разбомбленной пушками сакли. Мальчик глядел на своего врага глазами сына к отцу, впитывая каждой клеткой кожи мистически-родное дуновение, таинство сближения душ. И незаметно для самого себя будто на миг становился уже другим человеком, которого он ещё не знал, чуждым и непонятным прежнему самому себе.
XXII
За месяц до дня своего рождения в неполных четырнадцать лет в мае-нисане у Айбики ночью в первый раз обильно и густо низом пошла кровь. Мать Салима показала ей, как с этим обходиться, и строго, как и во всём в воспитании, успокоила девочку, которая с расширенными зрачками испуганно смотрела вокруг рассеянными стеклянными глазами и, словно раненый зверь, сжималась и поскуливала, оскаливаясь, как лисица. В ту ночь над юртом бушевала гроза, и дед с отцом и старшими братьями закрывали в усадьбе скотину, напуганную громом и сверкающими отблесками молний. Айбика лежала в женской половине сакли и, невольно прислушиваясь к раскатам грома, словно к грохоту русских артиллерийских пушек, какими пугала её шестидесяти восьмилетняя бабушка-денана Сапият, в то же самое время пытливо исследовала новые свои ощущения происходящего в ней и неведомого ранее для неё взросления. Со двора доносились грозные окрики отца, успокаивающего ревущую скотину. Деда с братьями Айбики подпирал ветви персиковых деревьев, чтобы они, наливаясь соком завязавшихся плодов, не лопнули и не свалились под тяжестью своего уже по-взрослому выросшего стволового возмужания.