«Неужели это я?» - думала Айбика, лёжа на низкой лежанке и прислушиваясь к себе. «Та маленькая девчонка, которая совсем недавно, да вот, кажется, только вчера была ещё совсем ребёнком, с невинными шалостями и проказами, за которые не строго по адатам, а любя, бывало, строжила меня моя мать-нана, и мой отец-да ласкал и словом, и взглядом, как своё малое дитя - бераш, чадо, зудабер, не стесняясь проявления чувств. И мечты были такие светлые и наивные – получать сладости от бабули в праздник. А теперь в одночасье всё вдруг стало иное. Теперь всё не то, как будто. И природа моя уже другая. И предназначение моё всё ближе и от этого страшнее отчего-то. Волнительно и страшно. Вот оно то, должно быть, чему нас учат законы шариата. Материнство – главное в женской судьбе…». Так думала девушка, чувствуя под собой кровоток.
***
Старший брат Айбики Алхаст был к тому времени уже три года женат и жил отдельной семьёй в усадьбе отца, Дады Центароевского. Его жена-зуда Асинат родила ему двух дочерей-йо, Малику и Захиру, но он ждал сына-канта и был строг с ней, суров и неласков. Молодая сноха-нус, она старалась, как могла, быть не только нежной и ласковой с мужем – майром, но и расторопной и проворной хозяйкой его родительского дома, которой строгая свекровь-марнана, мать мужа Салима, доверила уже по утрам их домовой очаг-кхерч – самое священное место в доме, где молодая невестка, вставая раньше всех, готовила пищу мужчинам рода. И двор она мела до зари, и скотину кормила и доила, и дочки её, чистенькие и здоровенькие погодки, росли у неё и радовали стариков, деда и денану, поднимающейся гордостью. Но вот только сына не могла она родить майру и внука марду и марнане, что угнетало её и принижало перед родственниками-марзхой Алхаста. Она даже тайком от всех домочадцев ходила к священному камню древней языческой богини плодородия Тушоли, которую всё ещё, не смотря на внешний шариат, почитали чеченские женщины. Женщина шептала страстные молитвы, обнажала, демонстрируя идолу, красивую грудь, купалась голой в солёном озере, в которое стекал бьющий из под священного камня ручей. Всё это делала молодая женщина, чтобы забеременеть сыном-наследником рода.
Старшая на четыре года сестра Айбики Сагила, тоже, как и отец с матерью, обходилась с невесткой холодно и высокомерно, а вот с Айбикой у Асинат были выстроены самые тёплые, доверительные отношения, за что была благодарна ей молодая женщина.
А средний брат Айбики, двадцатитрёхлетний юккъера ваша Заурхан на второй день кровотока сестры объявил матери, что полюбил ингушку-галгал. Всплеснула испуганно руками Салима. Что могли подумать дед с бабкой, строжайшие приверженцы древних адатов и важного закона среди них – сохранения народа нохчий! Что мог подумать об этом её муж, уважаемый в народе нохчо дадиюртовский старшина Дада! Уму не постижимо! Ведь не берут чеченцы в жёны иноплеменниц, пусть даже, и вайнашек.
- Кто она?- спросила сына мать.
- Она ингушка, мама. У неё длинные чёрные косы. Она не чета нашим рыже-бурым лисицам! У неё такие обжигающие, до глубины души жгучие чёрные глаза и такие же чёрные длинные волосы! Цвета, чернее вороного жеребца с иссиня-чёрным, лиловым отливом в ночи! У неё такой тонкий и стройный стан. Белая рубашка украшена вышивкой – розовой мерешкой! На ней белый архалук, шёлковые хачи и на голове высокий белый кур-харс! Как она танцует свой халхар, мама! Словно лебедь! Тамила - самая красивая девушка в ближнем к нам ингушском селе Цолой! Но её старший брат Ильнар грозится мне, что убьёт меня, если я только притронусь к ней. А я касался уже её красоты, мама! Она мне дала свою любовь. Что мне делать теперь?
- Ты тронул её до свадьбы?! – ужаснулась Салима. – О, горе мне, горе! Мой сын полюбил падшую женщину – жеро!
- Никакая она не падшая! Я совратил её, я сорвал ей цветок невинности.
- Её родня убьёт тебя за это зло! Это кровная месть, сын! О, Аллах! Почему ты лишил моего сына разума?! Порази меня в самое сердце!
Мать молитвенно воздела руки к небу и бессильно, страдальчески скорчила выразительно-угрюмые гримасы. И вдруг ужасным бешенством исказилось, передёрнулось её красивое до этого лицо, уродуя его глубокими морщинами.
- О, горе мне, глупой женщине, родившей и воспитавшей такого неразумного сына! Уж лучше бы я простоволосой перешла дорогу похоронам вождя-дая! Или меня живьём зарыли бы в землю вдали от предков! О, Аллах! Провалиться бы мне в землю, чтобы не видеть и не знать такого позора и нечестивости собственного сына! Да падут проклятия на голову тому, кто его надоумил на такую мерзость! Да сгорит он в огне преисподней! Да развеют его прах буйные ветры, и дикие козлы попрут его тлен! Пусть утонет в крови тот глупый выродок! Что же ты наделал, юккъанирг! Ты подвёл под кровь своего отца! Куда позарился ты, нечистый?! Разве не мог ты попортить безобидную ногайскую девчонку или украсть молодую казачку в русской станице? Делал бы с ней, что хотел, хоть в ветви лозы скручивал её тело. Но зачем ты поднял руку на гордую девушку нашего народа?! Пусть и другого тукхума? Это не пройдёт даром. Они придут и возьмут своё. Ты хочешь, чтобы твоих сестёр, Сагилу и Айбике, изнасиловали ингушские джигиты? Ты этого хочешь, поганец?! Тебя разве никто не учил яхъан косташ – заветам приличия и достоинства вайнахов? Черемши тебе полный рот, бессовестный смрадец! Сделал скверну, ответь за неё сам! Езжай в их аул и сам дай им ответ. Если ты будешь прятаться за спиной брата и отца – прокляну за трусость! Так и знай! И не будешь мне больше сыном, проклятый! Езжай и отвечай за свой поступок перед её роднёй!