Мать устрашающе смотрела сверху вниз на своего, в страхе и неуверенности присевшего перед ней сына.
- Но, мама! Я украл её! Она ждёт меня там, где никто не найдёт нас…
- Никто, говоришь?! – яростью наливалось лицо чеченки. – Так они же придут сюда и поругают наш отчий дом! Ты об этом не подумал, герой-любовник?! Ты разве шиит какой-нибудь, поганец?! Зачем оскверняешь отчий дом и наш род?! Езжай и отвечай! Умри как чеченец с кинжалом в руке! И я буду считать тебя достойным сыном. Но, ежели ты будешь прятаться по лесам, как трусливый шакал, ты не сын мне боле! Скорее ты сын маркитантки и блудливого проходимца! Только такие могут поганить имя своего отца! Разве ж ты не знаешь причины кровной мести, юккъанирг? – несколько успокоившись и вновь принимая женское смирение, наставляла и скорбела над участью среднего сына опечаленная мать. – Нарушение брачных обещаний, похищение людей, супружеская неверность, осквернение домашнего очага, бесчестие. На всё это налагается кровная месть без срока давности и может быть закрыта лишь одинаковой по стоимости жертвой. Если только отец согласится дать за тебя выкуп. Но, Боже! Что это будет стоить ему?! Его чести, его сединам, его заслуженному уважению стариков! О, мой бедный муж и отец такого срамного сына! О, проклятие на наши седины! О, горе нам, несчастным! Иди и убей Ильнара! Погаси это пресловутое пламя родины! Восстанови славное имя джигита! Сделай это дерзко и лихо, как смог выкрасть свою потаскушку у родника. А до тех пор на тебе моё материнское проклятие – ньяIалат! ИншаАлла!
И напутственный матерью, ничего не сказав отцу, сын сел в кабардинское седло, подаренное ему дядей, и уехал один за невестой в ингушский аул. А вместо калыма вооружился абреком до зубов.
Отбрехали собаками дальние хутора-котары. Отшумела кукуруза материн плачь по нерадивому сыну. Къонхалла – кодекс чести джигита погнал молодого горца в чужой аул без тейповой помощи. И лишь родовые башни, холодными, каменными истуканами провожали его в горы.
- Мой кант. Средний сын - юккъанирг. Нерадивый боьршабер-дитя… Щъэожъый. Мальчик. ЩIалэр… Парень, - шептала как молитву мать. «Может, принести за него белого барана в жертву, чтобы всё прошло благополучно?» - роились мысли в бредовой голове Салимы. «Как сказать мужу об этом? Или пока утаить, чтобы не разъярить отца?» Он ведь кинется спасать сына и погибнет в этой глупой схватке. Нет уж! Пусть сын расхлёбывает эту кашу сам, раз её заварил! И даже смерть его не так страшна, как возможные последствия кровной мести в роду её любимого мужчины.
В одной чухте-волосяном мешке на голове и в нательной рубахе Салима по стройной своей фигурке, не смотря на возраст, казалась со спины девушкой, настолько лёгкой была её походка и гибок стан.
«Почему не нашёл ты себе нохчи мехкарий, сынок?» - шептали её посиневшие в горе губы во след ускакавшему Заурхану. «Почему не отыскал чеченскую девушку, чеченку?!»
И хоть вся трепетала в потаённом ропоте и тревоге немолодая, но стройная женщина Салима, не показывая ни себе, ни сыну среди строгих нравоучений, как и подобает чеченской матери, спрятанную глубоко душевную радость, но и среди тревог ликовала за него, за его сердце, способное увидеть красоту где бы то ни было и даже за чертою дозволенного и уготованного свыше каждому. Увидеть и забрать, как подобает дерзкому джигиту. В самой Салиме глубоко-глубоко спрятанная от всех в сердце тлела непогасшей искрою гордость, что наполовину она лишь чеченка, но что и более древняя в ней течёт кровь, привнесённая ей извне, как говаривать любила её прабабка по линии матери. И кровь эта в ней бежит древняя хазарская, и нисколько это не позор её тайпу, а гордость, что корнями своими она откуда-то из-под Дербента или даже разрушенного легендарного Семендера. А это значит, что кровосмешение уже бывало в её роду, и небо не упало на землю, и Пророк Мухаммед не покарал её за такое святотатство. Но это была тайна для всех, тайна за семью печатями, которую она собиралась раскрыть только на смертном одре своим дочерям Сагиле и Айбике в назидание будущим поколениям.