- Редкий это цветок – анас, - задумчиво сказал Авко. – В его зарослях вьют гнёзда тетерева. Лечебный цветок. Лечит сердце и почки, суставы и гнойные раны. В походах мы заваривали из него чай – бросали сухие листья в кипящее молоко и доваривали зелье. Сил придавало немерено. А медонос какой! Пчёлы так и льнут к нему.
Айбика, словно вновь начиная жить и чувствовать жизнь, оглядывала всё вокруг влюблённым взглядом.
Когда она вернулась домой, семья её встретила как самого дорогого гостя на свете. Отец подарил ей гнедого коня-двухлетка и старший брат Алхаст провёл его под уздцы по улице, накрытого пёстрой большой тряпкой, чтобы не сглазили. Молодой жеребец перебирал копытами и стриг ушами, искоса поглядывая большими красивыми умными глазами на свою новую хозяйку. Его гнедая шерсть блестела, будто горела тёмно-рыжим пламенем. Мускулы переливались и ходили под тонкой кожей. Черкесская грива и хвост были на горский манер заплетены в косы. Девушка была на седьмом небе от счастья.
- Спасибо, папочка! Какой красивый конь! Хаза говр! – воскликнула Айбика и захлопала в ладоши.
Она тут же, даже не отдохнув с дороги, лихо распахнула свои сильные молодые ноги в лилово-чёрных шароварах, запрыгнула на коня уверенно, по-джигитски и поскакала со двора на просторы, к реке, где гремучий Терек приветствовал её своими раскатами.
- Мехкарий! – гордый за дочь, улыбнулся отец матери, выглянувшей из пекарни, где по случаю приезда Айбики готовилась праздничная стряпня.
- Дадика! – ответно расцвела в материнской улыбке мудрая жизнью Салима.
***
Айбика, вернувшись домой из Эндери, почувствовала, как никогда прежде, насколько родное её селение, да и вообще весь уклад жизни чеченцев, вросли в дикую природу, составляя неотделимую часть её, её костяк и хребет. Все запахи, краски и звуки – всё было пронизано природой, во всём чувствовалось её присутствие. Ни турлучные, ни саманные стены, ни конусообразные на плоскости, ни плоские в горах крыши саклей, крытых дранкой или плетёным камышом, в котором делали, не боясь, свои гнёзда певчие птички: гаички да зырянки, ни глинобитные или земляные полы, выметенные ещё до зари радивой хозяйкой, не могли скрыть этот единый запах свободной дикой природы, распространяющийся во всём, во всех деталях многообразия органически красивой мозаики жизни. Здесь вместе с людьми было жилище самой природы и дух человечий не отличался от духа леса. И это кардинально отличало чеченские селения от селений русских, огороженных от природы тыном частокола, ставшего острогом другой жизни, отдалённой и враждебной по отношению к своей матери-природе. Чеченские селения, словно поляна в лесу, были уютным уголком лесного царства. Чеченцы жили, как животные и птицы, на лоне природы. Русские же жили вне её, огородив её от себя заборами, рвами станиц и валами крепостей. И понимая это, горянка в который раз убеждалась правоте мудрых старейшин тейпа, которые учили молодёжь чтить свой народ превыше любого другого. Но русские наступали на их мир, завоёвывали себе всё новые территории и пространства, отгоняя нахов всё дальше в горы. Подобно тому, как раньше сгоняли их кабардинцы, а ещё ранее воины Тамерлана, монголо-татары и хазары.
Да, Айбика выжила, чуть не покончив с собой, после жестоко разорванной её вдруг проросшей любви. Но теперь не хотела она мириться с любыми преградами жизни, так страстно чувствовала дочь дадиюртовского старосты своё необоримое желание жить.
И тут пришёл в Дади-Юрт день его жуткого истребления... Накануне русского штурма Айбика вместе с подругой Зазой Амиран была в белхи у одинокой Жовхар, вдовы погибшего от казацкой пули джигита Тамета. Белхи была старинной традицией взаимопомощи у чеченцев. Обычно молодые, незамужние девушки собирались вечерами и шли к одинокому человеку и помогали ему: делали кирпичи-саман, перебирали под песни шерсть, делали бурки-вертанаш, ткали ковры и войлочные кошмы – истанги. Туда приходили и парни, знакомились, общались с девушками, весело в совместном труде проводили время. Только на белхи, да ещё на хи йист – месте сбора молодёжи у источника могли юноши и девушки общаться друг с другом беспрепятственно, туда не мог прийти ни один женатый мужчина и только там не распространялись жёсткие нравоучения адатов.
Слышатся в старой сакле Жовхар женские приветствия: «Де дика хилда! Добрый день!» Но вот заходят и юноши, важно, с воспитанным достоинством. За Зазой пришёл на белхи Бахадар Мюстарг. Он был сыном бьаччи – военачальника села Ясы, красавцем джигитом, славой и гордостью всего Дади-Юрта и сватался уже к этой первой красавице из рода Амиран. Заза делала бурку и пела старинную песню про джигита, а он, подняв правую руку к папахе из чёрной смушки в знак приветствия, похвалялся перед ней своей лихостью, разгорячённый недавней казачьей погоней, что угнал у русских целый табун одного из полков Кавказской линии.