- Где вы, братья по крови и суфийские воины?! Где ваши клинки Терс-Маймал или ревущая обезьяна, прозванные так за особый звон и свист при сильном взмахе, после которого отрубленные головы врагов летят к нашим ногам?! Отмстите за нас гяурам! Дада Цонтаройн! Священная наша родовая гора Кхеташон-Корт. Братья мои названные, Арапхан, Ужах, Галой, Горчхан! Отомстите за меня моим кровникам! Нет срока давности кровной мести!
- Что он лопочет по своему? – сторонясь приведённого в хозяйскую избу мальчика, в хмурой настороженной опаске поглядела на него другая работница кухни и спросила у солдата, пока Галина отлучилась по делам и её не было рядом. – Ишь, зашипел, захлестал горлом, окаянный! Защебетал, зачеченял по птичьи. Ну, чечётка вылитая!
Солдат, задумавшись, дымил трубкой. Чеченец, услышав восклицание кухарки, утвердительно заявил: «Нохчо! Сюйра Корта Чачани. Ханкальская гора». Женщина испуганно всплеснула руками.
- Ну, абрек! Истинный абрек, чертяка!
- Ля иллья ахм ил алла!
- Кажись, молится басурман…
- Оставь его, Глафира! – одёрнул кухарку солдат. – Ему надо прийти в себя, обвыкнуться. Его с мёртвой матери сняли, привезли казаки из разгромленного аула.
- Матерь Божья! – причитая, воскликнула пожилая женщина и закрестилась двуперстно. – Свят! Свят! Свят! И что же ему теперь, несчастному, к нам чувствовать? Пади, прирежет нас как-нибудь ночью ножом из кухни, по горлу чик!
- Не прирежет. Воспитывать его будем. Их Сиятельство говорят о нём, что он теперь наш залог усмирения его родственников, которые воюют в горах против нас.
- Ты сам-то в такое веришь, Трифон Степаныч?
- Да сам-то не верю. Источник он кровной вражды, я так разумею. Но велено нам его стеречь, значит, будем стеречь и баста!
- Как же его зовут-то, горемыку? – теперь, узнав его судьбу, с сочувствием ласково поглядела на него кухарка.
- Да, бог его разберёт! Исмаил? Эмирхан? Юсуп? Кто его знает! Я буду звать его Русланом.
- Почему Русланом?
- Глядишь, так и обрусеет скорее. Рус? – повысив голос, кивнул чеченцу солдат.
- Урус. Гяур урус! – пробурчал в ответ мальчик.
- Чаво сказал-то?
- Это мы и без перевода знаем. Неверием нас попрекает, правоверный мусульманин, значит.
- А нас, раскольников, все неверием попрекают, - махнула рукой кухарка. – Потому как единой веры нет. Вон на сколько частей христианство раскололи! Лютеране, католики, православные, старообрядцы, у армян, вон, своя христианская церковь. Это одного-то Христа поделили! Лучше бы сняли его с креста!
- А ты думаешь, у них разделения нету? Прямо во всём согласие и единство?
- У кого, у них?
- У мусульман ентих! У них тоже на шиитов и суннитов разделение идёт.
- О, Господи! А им-то чё делить?
- Значит, есть чего! На востоке, Дербенту персы-шииты грозят, а на западе, татарам крымским, адыгам абхазским да черкесам турки-сунниты подстрекательные письма шлют, сладкие посулы сулят, натравливают на Россию дальше вести войну.
- Ну, это мне тёмный лес, ваша политика!
- А волчонок-то наш, зверюга! Ненависть в нём сидит, клокочет внутри. Будь с ним, Глаша, помягче, но осторожней. Колюще-режущие предметы удали от греха подальше.
- Ой, пропасть на мою голову! Ещё забот мне не хватало!
- Посмотри, какая у него рука! Уже сможет запястье тебе перехватить.
- Богатырь, не то слово!
Кухарка уходила. Солдат продолжал сторожить мальца. Прибежала из кухни Галина, принесла с господского стола княжеские объедки, поставила перед ним на лавку. Оглядела его грязную, всю в лохмотьях изношенную одежонку, всплеснула руками. Кинулась в сундук доставать от своего сынишки ношенные постиранные тряпки. С одеждой сына подошла к нему, протянула ему, положила рядом и попыталась его обнять, глазами голУбя. Он не давался, избегая телесных ласк, непривычный и пугливый к излияниям нежности от чужих людей.
- Ну что ты у меня рамазан-то, растрёпа! Грязнуля совсем! Рямки свои дай, вона как поизношены. Ткани все рваны. Только в печку их. А я, вон тебе, и одёжу новую припасла. Накось, пример, - и клала перед ним рубашку и брючки сына. – А то ты ханурик совсем, зверёк, значит, по нашему. На, вон, чембары тебе – шаровары широкие.
Мальчик чужого не принимал и свои рваные и грязные лохмотья не отдавал.
- Ну ты какой чеченя важный! Гляди, привередливый! – женщина, ласково глядя, наигранно хмурила брови, а глаза её улыбались при этом. – Чомор! Ну дай, хучь постираю твою трехомунь! А ты похлебай саломатов да и ложись. Почерёпай хучь малость, родимый. А то вона, как исхудал, да промок, бедолага. Такая мокресь нонче на улке… Сымай, рубаху-то. Я хучь посушу её. Лывы кругом во дворе. А на рынок утром ходила, так в ляге чуть дорожной не утопла. Морок уж да слякоть одне. Неделю как. Давай, растелешивайся, родимый. Посушить ба твою одёжу. А то лихоманка-трясучка тебя возьмёт, одолеет.