Вот русские пушки ударили по аулу. Все жители юрта, готовые биться насмерть с имперцами, отстреливались из укрытий, а если придётся, то и умереть в отчаянной рукопашной. Солдаты и егеря медленно, но верно пробирались в центр с опалённых пожарами окраин. И уже лицом к лицу, штыком к кинжалу столкнулись в кровавой каше штыковой атаки озверевшие от потоков крови люди. Бой был за каждую саклю. Обстрелы орудий на сто шагов проламывали каменные ограды. И в эти пробоины врывались солдаты в зелёных мундирах с трехгранными штыками на длинных ружьях и всех убивали там: женщин, стариков и детей, роящихся в этой кровавой сутолоке и вакханальной возне в сгустке предсмертных хрипов и стонов, воплей и устрашающих рыков ободрения злости и ненависти угроз.
С кинжалом в руке, рыча, как пантера, погибла в своём дворе на штыках егерей бесстрашная Айди Жансига. Дальняя родственница Айбики, на которую она всегда старалась походить в делах и суждениях. Гордая, независимая, величественная, вызвавшая на бой русских выстрелом первой стрелы. А красавица Заза, дочь Амира, живущая в центре села, как и сама Айбика, как только бои начались на окраинах и артиллерийские снаряды полетели в аул, круша каменные ограды и поджигая турлучные сакли, выбежала на плоскую крышу своего жилища. В руках у неё сверкал на солнце медный таз. И стала девушка ударять в него, выплясывая лихо и напевая боевую песню, чтобы поднять дух джигитам. И Айбика, вторя ей, на крыше своей сакли стала вдохновлять горцев, стреляющих в русских из-за укрытий оград, игрою на медной чаре. Обе девушки, переглядываясь и улыбаясь смелости друг друга под свистом пуль и визгом картечи, плясали и пели нахам свои величальные песни. Внизу под ними в руинах оград и в расщелинах стен стреляли отцы и деды, юноши-братья и совсем подростки, палили из самодельных ружей по врагам. Им жёны, дочери, сёстры подносили и подавали пороховые заряды и самодельные пульки, кустарно отлитые в своих домовых мастерских. Мимо свистели пули и картечь, иногда ковыряя штукатурку стен, и тогда из-под толстой корки отбелки вываливалась и осыпалась старая сухая глина с Терека, перемешанная когда-то при постройке сакли с ядрёным конским навозом.
А наверху на крыше сакли пели и плясали, неустрашимо и гордо, словно реющее знамя, две девушки, заклиная своих родных биться до последней капли крови. Айбика вспомнила старинную песню, которую певала ей ещё прабабка о временах далёких, когда сражались вольные горцы с кабардинскими князьями и их холопами за землю свою и свободу. Вспомнила и затянула красиво, нараспев, да так, что все вытянули к ней шеи и словно сладкий сок впитывали каждой клеткой своей силу несокрушимую. А песня звучала лирично и грозно и отбивалась вскаченным ритмом в сердцах джигитов:
Мы родились той ночью,
Когда щенилась волчица,
А имя нам дали утром,
Под барса рев заревой,
А выросли мы на камне,
Где ветер в сердце стучится,
Где снег нависает смертью
Над бедною головой.
Но поля ты там не встретишь,
Не будешь овец пасти ты.
Мы дрались с врагами жестоко,
Нас не одолели князья.
Как ястреба перья, уступы
Рыжеют, кровью покрыты,
Мы камни на них уронили,
Но честь уронить нам нельзя.
И мы никогда не сдадимся,
Накинем ветер, как бурку,
Постелью возьмем мы камни,
Подушками — корни сосны.
Проклятье князьям и рабам их,
Собакам лохматым и бурым,
Их кровью заставим мочиться,
Когда доживем до весны.
Костры мы поставим в пещерах
И наших шашек концами
Усилим огонь их, и пулями
Пробитые башлыки
Накинем на сыновей мы,
Пускай они за отцами
С князьями схватятся в битве,
Когда умрут старики.
А наши любимые скажут:
«Мы ждали с набега так долго,
Я ждала — и вот я целую, —
Я ждала, не смела устать,
Я даже тогда целовала б,
Когда бы уста, как у волка,
В крови его были б враждебной,
Но я б целовала в уста.
Я дам ему рог с аракою,
Айрану и турьего мяса,
Я косы отрежу, чтоб косы
Пошли на его тетиву,
Сама наточу ему шашку,
Когда он уснет, утомяся.
А если он ранен, и стонет,
И кровью он моет траву, —
Спою ему песню, и песней