Заставлю рану закрыться,
Напомнив о том, что весь род его
Вольный и боевой,
О том, что родился он ночью,
Когда щенилась волчица,
Что имя сыскали утром,
Под барса рев заревой».
Так пели и плясали две девушки-горянки в своих красных нераспашных габали с серебряными пряжками на острой груди, опоясанные тонкими, как их талии, серебряными поясами, выстукивая ритмы в сафьяновых сапожках с тиснением на взъёме и сборным каблучком. Головы их были покрыты белыми полупрозрачными шифоновыми платками. Бесстрашно смотрели молодые чеченки на летящие в них бомбы, ядра и картечь, презирая смерть, реяли, словно цветные флажки на пиках, поставленных на могилах шахидов, до той поры, пока шипящий снаряд от мортиры не разорвал чудовищно Зазу на глазах у окрестных селян, твёрдо обороняющих свои сакли. Обрушилась покрытая дранкой крыша дома Амирана. Завалился навес террасы, накрыв собой весь двор. Дымом взметнулось пламя пожарища и гарью от частых разрывов застило уже всё вокруг. От бешеной, ни на миг не прекращающейся бомбардировки русских падали в чеченских усадьбах столбы террас, обваливались кровли. Потолочные балки переломанными костями торчали из частых дыр и пробоин, словно зияющих ран домов. Пылали и дымились усадьбы. Горели скотные дворы, хозяйские постройки, конюшни, пекарни, амбары и гостевые дома. Нечем было дышать. Беспросветной тьмой, как чёрной тучей, заволакивало всё небо. Близким разрывом ударило и отбросило в сторону с крыши и саму Айбику, так сильно и больно, что она потеряла сознание.
…Чеченские воины все погибли, но много забрали с собой и душ незваных захватчиков. Все двести дворов усадеб аула были изуверски выворочены, словно наизнанку, артиллерийским обстрелом в упор и разграблены спешенными в усиление штурма линейными казаками. Лишь сто сорок женщин, девушек и детей взяли русские в полностью ими уничтоженном юрте, а также четырнадцать совсем обессиленных в ранах и не могущих больше держать оружия мужчин. И с казаками отправили их в крепость Грозную.
Переправа через Терек была организована в месте брода у Шелковской на больших грузовых волжских и донских плоскодонных завознях, а также на деревянных понтонах с бурдюками, выполняющих роль паромов.
И когда, словно гурт скота, погнали терские казаки пленённых в разгромленном Дади-Юрте женщин и детей к Тереку, в свои камышовые балаганы, встав на плавучий понтон, старшая из оставшихся в живых горянок, седая Жовхар, та самая, у которой была вчера вечером Айбика на белхи, гордая и неукротимая эта вдова выкрикнула отчаянно боевой кличь смерти. И словно приученные кони, бесстрашно бросающиеся с утёсов под рукой лихих джигитов, бросились, откликаясь на её кличь и, не боясь смерти, в омут чёрной реки чеченские женщины и девушки, утаскивая за собой на дно пучины червленских и волгских казаков конвоя.
Перед глазами Айбики проплыла в этот миг вся её юная жизнь. Встали из памяти скалами, будто петые вчера колыбельные песни матери:
«Моя кроха, красатуля, моя маленькая. Щедро одарила тебя красотой Луна. (красота – хазалла по чеченски). Звёздочки уступили свет твоим глазам. Тьма, как уляжется, солнцу уступив, я тебя заверну в солнца лучи. Засыпай, моя родная, мой красивый птенчик. Долго живи, счастья тебе, корень моего сердца».
Вспомнила девушка и предсказания Шоаипа-Хаджи, посланника Аллаха, ночного гостя у Дады в Дади-Юрте, путешествующего паломника из Мекки, когда тот предрёк милой двенадцатилетней девочке, налившей ему в кувшин воды для омовения рук, что её девичью честь сбережёт ангел Исфендиар, хранитель женского целомудрия. Запомнила тот вечер очень ярко Айбика. У отца в гостевой сакле был совет-кхел. Пришли в своих длинношерстных папахах и в ворсистых белых или чёрных говталах и бурых чоа поверх них как всегда на аульский сход к старшине-хъальмчха Даде старейшины и уважаемые нохчий юрта – бьаччи Яса, Загало-мулла, старые Наа и Гянжи. Отец через сыновей, стоявших у дверей, позвал свою любимую дочь, и она, изящная и стройная, со смиренным и потупленным взором из-под длинных изогнутых ресниц, и белой шеей, с достоинством вышла к гостям с медным кувшином на плече и поставила его на низенький столик перед ними. Поверх своего нижнего белья в виде штанов-хеча и нижней рубахи, которую горянки носили лишь по дому и в поле, доходившей им до лодыжек, с длинными рукавами и кругло вырезанным раскрытым на груди воротом, застёгнутым на круглые каплевидные пуговицы из плетённого шнура, чтобы достойно предстать перед гостями, Айбика старательно надела безрукавный цельный нагрудник-гадарг до талии, сзади застёгнутый на крючки, и платье-полшу, свободное, без разреза на юбке и с открытым лифом и длинными ложными рукавами с манжетой, украшенной орнаментом красивой вышивки. Душистые её волосы, чёрные, смолистые, намытые с вечера кислым молоком с сывороткой, в которые потом девушка заботливо втёрла сливочное масло, были разделены ею надвое и заплетены в несколько длинных, густых кос кIажарш и чIабанаш и заброшены за спину. На голову её был накинут небольшой девичий платок-йовлакх из домашней ткани, как подобает невинной девочке. На ноги были обуты тапочки-к1архаш из сафьяновой кожи.