- Ай, дочка! – улыбнулся ей старый Гянжи. – Доживу ли я до твоей свадьбы, милая! Самого лучшего тебе жениха желаю! Лучшего наездника из всех тукхумов и истинного нохчо, неукротимого, храброго сердцем и къонаха-витязя в душе!
Девушка, не шелохнувшись, замерла с кувшином, грациозная, величественная и в то же время скромная, смиренно опустив глаза.
- Скажи, как чувствуешь, не стесняясь адатов! Я разрешаю, и отец твой не будет строг с тобой за это! – распалял её старик-сосед.
- Да что вы дедушка! – скромно улыбнулась почтенному старцу Айбика. – Я выйду замуж лишь за того, кто сумеет одолеть меня в единоборстве. На горе коршунов встречу я своего супруга лишь раз, не пытаясь увидеть его вовсе. Я же потомственная амазонка! Я дочь великого племени! Я лучше буду молиться, дедушка, чтобы сила моего будущего жениха перешла в твои жилы, чтобы красота его юности улыбнулась тебе, чтобы ты жил в этом мире долго-долго и чтобы день печали пришёл к тебе много-много позже его дней!
- Оставь его, детка! – смеялся над ошарашенным таким ответом девчонки Гянжи его сосед Наа. – У него давно уже детский ум! Беран хьекъали вахна иза! А я всё ж-таки желаю тебе вскоре услышать родительское благословение перед свадьбой – Дала некъ нисбойла хьан! Сыграй нам лучше, девочка, как только ты одна умеешь, на кыргызской чаре! Порадуй моё сердце!
- А лучше на трёхструнном дичиг-пондаре! – улыбнулся Айбике и подмигнул по-отечески отец Мюстарга Яса.
И только Айбика с разрешения старших села на подушки подле старейшин, чтобы усладить их слух своей музыкальной игрой, как в густых поздних сумерках появился во дворе усадьбы ночной странник. Братья Айбики уже проворно распрягали его коня, и старик в мохнатой папахе с крымским ружьём и аварским кинжалом оглаживал ладонями седую бороду, читая молитвы и славя Аллаха, приведшего его в этот благословенный дом. Всё внимание переключилось на гостя. И когда он был изобильно накормлен, гость настойчиво попросил снова позвать из женской половины ту девушку, которая так божественно играла на чаре. Отец вызвал Айбику, уже полусонную и укутанную в ночной прохладе в материнскую шаль.
- Я вот, что тебе скажу, дитя, - начал мрачный путник, оглядывая Айбику с головы до ног. – Я Шоаип-Хаджи. Я вижу в тебе настоящую чеченскую красоту – хазалла! Как зовут тебя?
- Айбика…, - прошептали девичьи губы.
- Айбика, - просмаковал, словно бокал вина, старый горец. – Лунная, луноликая госпожа… В твоём имени скрыта сила, упрямство, доброта, проницательность и простота. Подойди ко мне ближе, не бойся!
Айбика быстро поглядела на отца и, получив его одобрительный кивок, нерешительно подошла к таинственному гостю.
- Ближе, ближе, говорю я! – нетерпеливо настаивал гость. Девушка ещё приблизилась к нему, почти до невозможного, далее только нарушать адаты прикосновением, что неслыханно уже в порядочном, гостеприимном доме. Но путник не трогал её, соблюдая святые нормы горского гостеприимства. Он воздел вверх ржавый, обожжённый ветрами и иссушенный годами длинный палец с орлиным когтем вместо ногтя и молвил, загадочно погружаясь, словно в молитвенный транс.
- Когда минет твоя пятнадцатая весна и придёт пора убирать урожай, и тебе как целомудренной деве дозволят в очередной раз давить ногами общинный виноград в большой деревянной чаше, когда уже будут в приданом собраны твои три сумочки-бохча, ангел Господний, посланник Аллаха, грозный Исфендиар своим огненным мечом-зюльфагаром отведёт от тебя беду, неминуемую, страшную участь поругания девичьей красоты. Ты прошла уже школу мужества для девочек? – гость нахмурился и строго поглядел на девушку.
- Да, почтенный человек! – за дочь ответил её отец Дада. – Старая дева учила её в горах. – Моя дочь сможет защитить себя. Расскажи нам лучше, кто ты сам, отец? Ведь мы ничего о тебе не знаем.
- Я Шоаип-Хаджи, сын Абала, одинокий путник, паломник из Мекки, возвращающийся из хаджа по святым местам.
- Надо же! – радостно воскликнул Дада. – Бог благословляет мой дом таким гостем. Моего отца тоже зовут Абалом!
- Мир ему и долгих лет в уважении рода, - кивнул Даде паломник.