- И что видел ты в Мекке? Расскажи нам, святой человек!
- Мой хадж в Мекку лежал через Стамбул. Я плыл туда Чёрным морем с кунаками из черкесов на их утлой плоскодонной барке. На такой посудине они и пираты, морские разбойники, и охрана, если им щедро заплатить. Они не боятся нападать на русские корабли, швартующиеся в крепостных портах. И немало трофеев сняли они с имперских корветов!
Все зачарованно слушали гостя, затаив дыхание. Только светильники на белой нефти колыхали тени по серой оштукатуренной глине стен.
- О, Стамбул! – восхищённо воздел глаза к потолку таинственный гость. – Исламбол – наполненный исламом. Там над городом возвышается Голубая мечеть с шестью минаретами… Из Стамбула большим караваном мы двинулись в Мекку.
- Что видел ты в Мекке, хаджа?
- Заповедную мечеть Аль-Масджиду-ль-Харам. У неё семь минаретов! В её внутреннем дворе стоит наша святыня – Кааба. Заповедный дом Аль-Бейту-ль-Харам, дом Аллаха, самый древний дом! Священный куб. В одном из углов его Пророком, да благословит его Аллах и приветствует, вставлен Чёрный камень. Он, как яйцо. Этот камень когда-то находился в раю.
Все слушавшие паломника восхищённо восклицали разнообразными междометиями.
- Этот камень в восточном углу Каабы заключён в серебряную оправу. И я целовал его. Я целовал Чёрный камень! Мир ему и благословение! Как мир и благоденствие вашему дому, гостеприимному и дружному! Который позволил мне, помолившись с дороги, вкусить в нём эти вечерние сытные кушанья: варёное мясо – жижиг-галнаш, плошку бульона с чесночным соусом и плоские тонкие лепёшки с луком и творогом – ченалгаш. И всё это для того, чтобы я мог путешествовать и дальше во славу Аллаха. А ещё десять лет назад я ничего этого не знал, не ведал, а был янычаром у султана Селима III и много творил греха...
Тут взгляд путника посуровел, пронзая время. Он начал вспоминать свою жизнь и, будто оправдываясь, стал исповедоваться приютившим его притеречным селянам.
- Я родился в ауле Гумсе в семье старосты Абала, сына Утулкха, сына Ангута, сына Ташу, сына Соипа, сына Атаби из рода шуаной. Когда русские стали возводить свою крепость Моздок посреди кабардинской земли, мой отец с отрядом джигитов поехал на помощь своим кунакам из Кабарды, князьям Анзоровым, чтобы защищать их землю и бороться с захватчиками. И погиб как мученик в бою с неверными. Его убили русские, когда мне было 7 лет. И ещё много славных джигитов не вернулось из того похода в родной аул. Мы осиротели. Этим воспользовались наши враги, кровники и злые соседи. Они совершили набег, истребили наших стариков, обесчестили женщин, а детей угнали с собой и продали в рабство. Так я попал в Османскую империю. Там меня взяли в Стамбул и определили в турецкую семью, чтобы готовить в янычары ко двору султана Мустафы III. Это был мудрый султан. Он лично возложил мне на голову шлем новых воинов – белый войлочный колпак- бёрк или юскюф, как они его называли, с висящей сзади тканью, словно рукав халата султана. Мустафа вёл войну с русскими и мы, молодые янычары мечтали на неё пойти. Мы брили бороду и носили длинные усы. Султан был нам как отец. А суфии из ордена бекташи и монахи-дервиши наставляли нас быть верными сынами ислама. Я мечтал отомстить русским за смерть моего отца. В оружии я прекрасно был научен владеть ятаганом. И метко стрелял из лука и ружья. Но вскоре старый султан умер, и на его место сел его младший брат Абдул-Хамид I. Война была бесславно проиграна. Россия вышла в Крым, к Чёрному морю и вся Кабарда была отдана ей, как насильно похищенная чужая невеста. Новый султан был слаб, труслив и нелюдим. При нём янычарам стали плохо платить жалованье. Новый султан тоже повёл свою войну с Россией, но тоже проиграл Ещё бесславнее, чем его брат. Крепость Очаков пала и Абдул Хамид умер от удара крови в голову. А потом стал султаном Селим III, который был свергнут в результате восстания янычар. И я лично убил его по приказу нового лидера Мустафы IV. Заколол ножом в серале – главном дворце империи. Это было десять лет назад. До сих пор во снах вижу его глаза за миг до смерти. И после этого я оставил оружие. Аллах послал меня в первый мой хадж в Мекку. С тех пор я уже десять лет каждый год совершаю паломничество по святым местам и замаливаю мои грехи...
Запомнила на всю жизнь Айбика этого странного гостя. Отец в честь него устроил тогда во дворе зикр – молитвенный танец, в котором молились всем телом и заряжались энергией, медитируя с факелами, бегая по кругу и крича молитвы босиком, в шапочках-пяс, повторяя на распев: «Шахаду ла иллаха ил Аллах». Руководить танцем почётно предложили гостю и он с палкой для целеуказаний, как старейшина-шейх, завлекал неистово вращающийся круг людей фанатичной боевой энергией, сплачивающей коллектив перед боем и поднимающей с одра самых дряхлых стариков.
Запомнила Айбика тот зикр и того хаджу, сказавшему ей напоследок перед отъездом:
- А пока ходишь ты справа от отца и братьев, Айбийке, как дочь и сестра, заклинаю исламом ангела Исфендиара стеречь твою девичью честь, в которой одной и хранится истинно дух и благочестие всего нашего народа! Не меньше! Запомни это, дочка! В тебе это есть, я вижу! Сбереги, сохрани нашу мощь предков в себе и передай затем своим детям. Вырасти настоящей чеченкой, гордой и сильной, а главное свободной! Скоро мало таких среди нас останется, вольных и боевых. Такую женщину следует искать днём с огнём! Так говорят у нас в народе. А ты станешь ею, я знаю! Динах тогарца лаха еза зуда!
Странное заклинание. До дрожи в груди, до судорог сердца неземного волнения и ответственности перед таким наказом.
И вот теперь эту честь нагло могли попрать эти грязные бородатые казаки со скотскими лицами и желаниями. Где тут быть кодексу чести -къонахалле?! Дотронувшийся до чеченской девушки джигит отрубал себе палец, каким нечаянно смел коснуться её тела. А тут хватали грубо, мяли в руках бесцеремонно и разглядывали бесстыдно и нахально шедших осквернённо под дулами ружей в одних изодранных нижних рубахах-чухулах женщин и девушек с сорванными платками и распущенными волосами. Внутри всё поднималось наружу. Не выдерживала гордость и честь. Лучше умереть, чем позор доступности! Лучше смерть, чем позор! Так кричала, как выла волчицей, и старая Жовхар.
И, словно пригретая колыбельной лаской матери, и окрепшая духовным наставлением святого хаджи, Айбика, послушная зову крови предков, гордая и непокорная, отчаянно кинулась на ближнего казака. Это был дородный волгский казачина средних лет, бородатый и страшный, как медведь, ухмылявшийся, глядя на чеченских женщин, как на добычу в охоте. Айбика утопила его, прыгнув с ним в Терек с понтона, опутав-захомутав казака своими длинными косами и душа его до хрипоты. В мутной бурной ночной стремнине захлёбывающегося и хрипящего, болтающего неуклюже в воде руками и ногами, она тянула этого вояку на дно, как русалка, отчаянно превозмогая его силу своей юркой изворотливой молодостью, гибким упругим телом извиваясь в воде. Наконец, он, наглотавшись воды, задёргался в предсмертных судорогах удушения и обмяк вялой тушей в намокшей, разбухшей черкеске грузным мешком с повисшими руками и выпученным застывшим омертвелым взглядом, потянулся, сносимый бурным потоком, вниз по реке. Повсюду в воде слышались стоны, барахтанья, всхлипы. На всех паромах ругань конвоя, выстрелы, факелы, разрезающие чёрную, опустившуюся на Терек тьму, лишь изредка выхватывающие, словно опаляя своим пламенем бешеные звероватые лица бородатых казаков в чёрных мохнатых длинношерстных папахах.
- Упустили добычу, ироды! – высоким фальцетом противно визжал чей-то дрожащий голосок.
- А ну, ныряй за ними, Прошка!
- Да где их тут разе отыщешь?!
- Может, пальнуть туда?
- Куды?! Кругом шаром покати - темень!
- Чёрт подберёт!
Айбика выплыла, наглотавшись хляби, барахтаясь между жизнью и смертью в самом сердце теречной бурной стремнины, бушующей посреди ночи. Она вынырнула уже далеко от понтонной переправы, проплыв всё это расстояние под водой, для того глубоко вдохнув, набирая полные лёгкие воздуха. Чуть высунувшись по глаза из воды, она огляделась вокруг. Жадно глотая открытым ртом воздух, головою оставаясь в воде, запрокинув затылок, а лицо поднимая к небу. Отдышалась, успокоилась, притаилась в волнах. Занырнула вновь, поддавшись течению и отталкиваясь сильными ногами, свободно стала плыть к родному правому пологому берегу. Сильное течение всё дальше от переправы сносило её в камыши. В одной лишь рваной рубахе-полуше и в раздуваемых водой пузырями чёрно-лиловых своих шароварах-шарбал девушка быстро уплывала в непроглядную тьму сентябрьской ночи.