Женщина попыталась снова снять с чеченца рубашку, но тот зверовато оскалился и что-то протестное отчаянно крикнул.
- Ну, ладно, ладно, не буду! Какой гордый, ишь! Сам, давай! Да и босиком негоже тебе бегать в таку пору по двору. Накось, - и Галина подала ему бережно припасённую сынишкину самодельную обувь.
- Хоть отопки, да обутки. Твоя-то одёжа совсем обремкалась, сынок. Оболакайся в обновку-то, отрепыш! И айда есть! Хоть одёнки одне остались. Да всё ж еда. А завтре, как ободняет, я тебе оковалочек мясной с княжьего стола добуду. Буду потчевать, угощать. Чивойта ты не чё не ешь? Ну давай, очепуздывай, ешь, кому говорят! А мне чебарничать пора на кухне. Надо же! Не притронется ни к чему! Истый чеченя! Да не чурайся ты меня, горемыка!
Женщина вздыхала и уходила работать. Потом приходила вновь и, нежно глядя на него, восклицала: «Некому тебя боле тетёхать-нянчить, сиротинка! Некому тешить. Упеткали твою мамку да батьку ухобаки чёртовы. Зверьё. Некому теперь тебя защищать», - и слёзы жалости проступали у Галины в больших её влажных бело-голубых глазах.
Вновь уходила она на работу, а когда приходила назад, всё было мальчиком съедено. Он, словно, дикий зверь грыз свою пищу в тишине и одиночестве.
- Вот, молодец какой! – радостно восклицала Галина и счастливо улыбалась. – Бутуз! Всё смякал. Правильно! Чё, скажи тенькать с тобой, тётя, пустословить зря. На, вот, пряничек барский, на верхосыток. Щас будем с тобой чай с тымьяном пить!
Мальчик сидел с ней за самоваром и пил горячий чай с чабрецом. Она, любовно, как мать, нежно на него глядела, не отводя глаз, подперев голову натруженными в струпьях руками.
- Ничего, - говорила она ему за столом, - обвыкнешься здесь. Здесь тебе рады. Ничего не бойся. Тебя здесь никто не тронет. Теперь здесь твой дом, покелева не решат, куды тебя деть. Тюлишонок мой, птенчик махонький! Чё глаза уводишь, боисся? – Галина улыбалась, следя за ним.
- Не бойсь, не сглажу, не озинаю. Скажи, надоела ты, тётка! Назола какая! Чаво пристала к мальчонке?! Ты, хучь хлынец теперь, бродяга, можно сказать, да не хлюй, не пройдоха! Расти токма, мил человек, не варнак, не разбойник, а добрый, хороший человек, всем на диво-оказиво! Чтоб все говорили, откуль такой взялся! Богатырь-мехряк! Ай и девки-то тебя любить станут! Матаня-зазноба найдётся, приголубит.
Чеченец зевнул, как волчонок, клацнув зубами. Галина спохватилась.
- А и то, правда, разболталась я тут с тобой! А надо и честь знать. Айда-ка спать, кулёма! Чего сумерничать? Я уж тебе и сенник постелила. Будешь, как барин, на соломе, как на перине пуховой спать.
Мальчик поглядывал на эту непонятную ему и оживлённую с ним русскую тётю, суетящуюся вокруг него и, ловя на себе её нежные взгляды и чувствуя заботу её, постепенно смягчался, оттаивал заледенелой душой, понимая, что опасности здесь ему пока нет. Но душа его, словно тёмная вода, таила в себе много неведомого русским, ходила в нём чёрным омутом ужаса и жестокой мести. Для него доброта этой глупой женщины казалась слабостью, а успокоенная отсутствием опасности натура горца стала побуждать его к дерзким поступкам, какие только и считались доблестью абрека и джигита по отношению к врагу.
Галина же в нём души теперь не чаяла. И, уложив его спать, долго сидела над ним и шептала колыбельные песни, какие когда-то певала ей в саратовской глуши мать. А старый моздокский армянин Арам, маркитант-торговец с Базарной площади, лично доставляющий на арбе продукты в дом князя, приехав под утро со свежим товаром и узнав от кухарки Глафиры о чеченском аманате, испугался, зацокал языком и неодобрительно закачал головой.
- Э, воич, сирун джан! Э, нет, моя дорогая! На беду он вам, этот шайтанёнок. Чачен – головорез, разбойник!
- Да чаво ж его бояться? Он смирной из себя, сидит, не шумит, забился, вон, в угол - тише воды, ниже травы, - говорила Глафира, принимая у него товар.
- Пахек йритц вори чи агхумкум йев чи тртнйум. Беги от той воды, которая не шумит и не журчит. В тихом омуте черти водятся, как говорят у вас в России.
- Да, ладно, тебе уж, Арамчик! Не волк же он, в самом деле, пади ж не сгрызёт.
- Дардзир гарр, хето гайл. Прослыви сначала ягнёнком, потом становись волком, - проговорил назидательно армянин напоследок, как получил расчёт, и, понукая вола, заскрипел арбой за ворота.
III
В кабинете гражданского губернатора Кавказской губернии за письменным столом под портретами императора Александра Первого и Главноуправляющего гражданской частью и пограничными делами Грузии, Астраханской и Кавказской губерний, а также командующего Отдельным Грузинским корпусом генерала от инфантерии Алексея Петровича Ермолова сидел маленький, на вид невзрачный человечек в узком тёмно-синем однобортном вицмундире французского фасона с высоким стоячим чёрным бархатным воротничком. Полы мундира были раздвинуты спереди для удобства его государственного сидения и вислоухими фалдами закрывали серые панталоны чиновника. Полагаемое губернаторским мундирам шитьё окаймляло его воротник, обшлага и карманные клапаны на бёдрах, а отстёгнутая шпага с серебряным темляком лежала подле него на журнальном столике, ожидая выхода губернатора в люди. Сосредоточенно-жуликоватый вид этого государственного служащего представлял собой какую-то гибридную помесь гражданского чиновника и дельца. Видно было, что это был и крючкотворец, и кляузник, непойманный казнокрад, взяточник и мздоимец, а равно с тем и подобострастный, дотошный исполнитель и вовсе не думающий, где-не надо, иждивенец высшей власти, поставившей его во главу целой губернии.