Основным же учителем или хальфой, как назывался педагог в мектебе, стал отставной поручик и по совместительству учитель в народном приходском училище Пётр Ремезов. Аманатская школа предполагала срок обучения один год, мусульманское мектебе – четыре года, русское приходское училище – два года. Никто не представлял из подведомственных чиновников, сколько должны обучаться ученики в мусульманской школе, но, далеко не заглядывая вперёд, составили программу обучения на один учебный год до июня 1820 года. Из предметов к обучению основа была та же, что и во всех начальных школах империи. Это было чтение и письмо на русском языке, изучение арабского алфавита и чтение разрешённых четвёртым отделением Департамента духовных дел арабских религиозных и философских текстов, не выходящих за рамки средневековых догм, Закон Божий, четыре действия арифметики по учебнику восемнадцатого века, написанному Юнусом Оруви, рисование, родная речь и родная культура. Арабский алфавит и исламскую религиозную философию вёл хальфа-мулла, русские чтение и письмо, рисование и четыре действия арифметики вёл преподаватель из училища Ремезов, Закон Божий и изречения из катехизиса читал русский священник. Сначала это был сам протоиерей Малахий Александровский, а затем всё больше его подменял священник Илья Ершов. И родную горскую речь и культуру стала преподавать молодая остабика – княгиня Сламастина.
Началась учёба и полетели дни, как птицы, на юг. По утрам над крепостью поднимали караульные флаг, а по вечерам регулярно его спускали и на флагштоке у гауптвахты зажигали ночные сигнальные огни. Дежурные офицеры разводили печатающие шаг караулы по бастионным плацдармам. И тихо шепталась ночь под несмолкаемый шум Подкумка перекличками часовых с дальним чинаровым лесом. Затем сменял её день, наполняющий округу шумом проснувшегося мастерового и торгового города, и всё повторялось снова.
Учеников расселили группами порознь. Представителей лояльных российской царской власти богатых и влиятельных родов, определили военные квартирьеры на квартиры в Мещанской слободе в северной части города. А аманатов и детей бедных горцев разместили при приходском училище, кого во флигеле, кого в людской избе. На ночь там запирались деревянные ворота и двор, огороженный деревянным забором, замирал в темноте, лишь изредка озаряемый чирком огнива закуривающих трубки солдат.
Телесные наказания в школе были запрещены. Преподавание шло на основе «Руководства учителям 1-го и 2-го класса народных училищ», утверждённого в 1804 году. Учить предполагалось, как в Царскосельском лицее, открытом в 1811 году, где из наказаний имели место лишь пересаживание нашкодивших учеников на задние парты, перевод на хлеб и воду особо недисциплинированных учеников на 1-2 дня, ну и для самых ярых и невменяемых, на которых не действовали даже душеспасительные беседы школьного руководства, предполагалось заключение в карцер до трёх дней. Планы были миролюбивые. Но на деле, когда пришлось учителям столкнуться с частыми проказами аманатов и их побегами из крепости, на некоторых из них, особо буйных пришлось надеть деревянные колодки. И в купе с их лохмотьями, они ещё более приняли вид, напоминающий каторжан или политических узников.
Главный учитель шакирдов, отставной поручик Волгского казачьего полка Пётр Ремезов был старый служивый вояка до мозга костей, с пышными пшеничными усами и пробивающейся сединой на висках, с сетью морщинок у часто щурившихся от хитрых улыбок больших, на выкате тёплого блеска серых глаз. Он всю свою жизнь провёл в казармах. Родился при казарме в семье унтер-офицера, мотался вместе с родителями по гарнизонам, куда перебрасывался полк, в котором служил отец, к новым местам своей дислокации. С возраста около десяти лет он был уже на Кавказе, после того, как в августе 1777 года по высочайшему повелению императрицы Екатерины Второй волгские казаки и Владимирский драгунский полк, при котором его мать была прачкой, выдвинулись из Царицына на Моздок для строительства крепостей Азово-Моздокской линии.
Дороги были запружены переселенцами. Тысячи работников на длинных четырёхколёсных повозках, которые на юге именовались арбами, солдаты разных полков и амуниции: мушкетёры, гренадёры, егеря, казаки с Дона, Хопра, Волги с семействами, скарбом в телегах и подводах, с ревущим скотом, государственные крестьяне Курской, Саратовской губерний, однодворцы из Харьковской и Тамбовской губерний – все двинулись к новым местам проживания и службы, предписанным им Императрицей и Самодержицей Всероссийской. Дикий и буйный край встречал русских переселенцев не добрым, настороженным видом. Перед ними лежали кабардинские земли. Дремучие столетние леса, не хоженые и не рубленные человеком с вековыми дубами, мощными ясенями, кряжистыми карагачами и коренастыми чинарами, застилали глаз своей густой кудрявой кроной, словно длинной шерстью, покрывающей какого-то гигантского зверя, улёгшегося и дремлющего у подножий Кавказских гор. Среди лесов пролегала дорога от ногайцев к кабардинцам. Дикие козы, кабаны и волки, фазаны и куропатки, дикие гуси и утки кишели в болотистых камышах по Подкумку и Золке, Тереку и Куме, Малке и Куре, Карамыку и Калаусу или рыскали в дебрях тёмных нетронутых человеком лесов.