Раненые солдаты, какие были здесь и в пехотных мундирах всех полков, предусмотренных в 19-й и 20-й дивизиях шести цветов обшлагов и воротников, а именно: красного, белого, жёлтого, тёмно-зелёного, голубого и розового цветов, и в кавказской одежде, усмехались над гарнизонными и показывали им свою значимость. С трудом и надсадой, кто мог, высовывались они из своих арб и кричали отставным, чтобы слышали все: «Живые мишени вы, дурни! Абреки вас из кустов поджидают и из своей малокалиберки шмякнут. Цели прекрасные. Расфуфырились, как петухи!» Редкий и вялый хохот вставал над телегами, пытаясь подавить хоть на миг стоны раненых, с пересохшими губами молящих воды.
- А вы фигуранты! – выкрикивал в ответ злобный унтер в узких белых панталонах, заправленных в сапоги, с болтающейся на боку зачем-то здесь, но положенной по уставу, хоть и ненужной шпагой. – как персидские сарбазы, разоделись тут во всё басурманское! Словно сами нехристи! Ажно стыдно смотреть на вас, братушки.
Фигурантами называли на Кавказе солдат в неформенной пёстрой одежде. Это явление имело место и всё более распространялось в войсках Грузинского корпуса. Но за это фигурантство не взыскивалось в полках ни с кого, потому как сам Главнокомандующий Ермолов одобрял эту простую, но практичную солдатскую смётку и высоко ценил удобство кавказской одежды и превосходство её над армейской в делах. Он сам уже писал неоднократные рапорты императору, в которых доходчиво, как он считал, и подробно разбирал преимущества кавказской одежды в боях и настоятельно требовал заменить громоздкие и неудобные киверы на папахи или фуражки, но с козырьком. Вместо мундиров просил он суконные куртки или черкески, вместо ранцев – холщёвые сухарные мешки, белые парадные панталоны доказывал заменить зелёными шароварами, по типу кавказских, либо тёмно-зелёными же суконными рейтузами, как у егерей, а обувные краги и штиблеты увещевал заменить сапогами с высокими голенищами.
- Чем будешь панталоны свои белить, вояка? – не унимался один раненый егерь, лежавший, стиснув зубы от боли, в телеге в чекмене, укрытый разодранным архалуком. – Мела здесь нет. А жалованье тратить на отбелку – больно. А портупею тебе палировать не надоело всё свободное время? Она вон трескается вся, отсырела вся в мокроте.
Гарнизонный солдат, к которому он обращался, шёл мимо и сурово поглядывал в его сторону, слушая его краснобайство и дуя сквозь пышный седой ус.
Раненые солдаты и казаки были одеты в разнообразные боевые костюмы, представляющие пёстрое восточное войско. Были тут архалуки, чекмени, российские кители и шинели, но с нашитыми, как у горцев, газырницами для пороховых зарядов. Были и кабардинские кафтаны – бешметы со стоячим воротником и более плотные, распашные, называемыми в народе черкесками. Такая неуставная, неписаная вольность с армейским обмундированием здесь на Кавказе была той необходимой уступкой солдатам со стороны Ермолова, которая вместе с простотой в общении здесь начальства с подчинёнными, только и сглаживала тяжёлую солдатскую службу на дальнем рубеже родины, в постоянном состоянии войны с местным населением, без парадов и смотров, но на волосок от смерти. Солдаты ходили здесь, кто в чём горазд. Кто что купил на рынке у горцев, выменяв на скудное своё солдатское жалованье и обмундирование.
Гарнизонный офицер, в тёмно-зелёном однобортном мундире, зауженном в рукавах и плечах, с плечевыми эполетами, в чёрной фетровой двууголке с чёрно-оранжево-белыми перьями, ехал на коне, но вместо шпаги у него болталась на боку на портупее черкесская шашка.
- Что, ваше благородие, в атаку на Кабарду собрались? – едко хмыкнул балагур-весельчак, легко раненый нижний чин из пехоты. – Так вы ж их вашими перьями всех вмиг распугаете.
- Я те пошуткую, бессовесть! – не зло погрозил ему офицер и неуклюже в седле проскакал дальше по ходу колонны.
Добрые солдатские шуточки и их смешливое «гы-гы-гы» после них хоть как-то разбавляли унылость и терпение их боли ранений.
По сторонам же дороги, теряющейся из виду на поворотах и в чаще густого и прелого леса, стеною стояли заросли кустарника: дикого боярышника, тёрна и кизила, заплетённые, словно лианами джунглей, длинными ветвями дикого винограда и плюща. Старые, кривые чинары, дуплистыре, с мощными стволами и пышной, раскидистой кроной; стройные, светлые, гладкие ясени, шелестящие своими семенами-крылатками; высокие вязы-карагачи с грубой бороздатой корой и корявые дубы с тёмной шатровой кроной представляли собой картину настолько заросшей дубравы, что, сравни её с чьей-нибудь шевелюрой, вылитая будет, курчавая голова с нестриженными патлами торгующего на базаре в Георгиевске обросшего армянского купца. Во всём лесу чувствовалась сырость осени – в мороси её молочного парного неба, в туманности низин, в холодных ключах, ручьями стекающих в Подкумок, в опрелости опадающей и буреющей листвы. Обозы, подгоняемые шумом бурлящей, словно кипящей страстями, большой, мутной горной реки, подрывающей своим неутомимым напором и обрушающей высокие берега, изрытые корнями поваленных деревьев, понуро тянулись и скрипели колёсами арб и телег, ревели буйволицами и конями, прущими скарб по неволе скоплённых и изнурённых медлительностью дороги многочисленно собранных в едином живом потоке животных и людей.