- Сегодня мы хороним нашу сестру из рода гордали, из фамилии Дадаевых, дочь Мамти и Зауре. Ей девяносто четыре года. Она прожила всю свою долгую жизнь среди нас. Я прошу вас, тех, кто жил рядом с ней и знал её, засвидетельствовать перед Богом и людьми о её достоинствах и недостатках. Всех тех, кого покойница ненароком обидела или не уважила, я прошу сегодня простить её. Если она была чьим-то должником или ей должны, просим объявиться: или простить долг, или зафиксировать перед её домочадцами и нами, отвечающими за её деяния перед Богом и людьми.
И вот родственники Гези благодарят родственников Захиры за всё. И слышатся растроганные возгласы.
- Да попадёшь ты в рай!
- Не оставляй нас!
- Прощай, нена-нана!
И вот тело умершей несут на кладбище. Женщины останавливаются у ворот, ибо они не должны видеть, как рождённых ими кладут в землю. Дальше взбирается в гору одна лишь процессия мужчин. Вот впереди идёт колонна стариков в каракулевых папахах, их несколько десятков, иным уж и за сто лет, настолько седые и древние аксакалы пригреты кавказским солнцем. За ними плывут носилки в руках молодых мужчин, а далее вся процессия из зрелых и молодых течёт горным ручьём, только не вниз, а вверх горы, словно вспять. По улице села идут шеренги по семь-десять человек и молодой красивый голос разносит салават-молитву. Встречные женщины из других родов останавливаются, отворачиваются, прикрывая лицо платком, и пропускают процессию.
Вот память Аздамира выхватывает унылый вид горного кладбища. Он шёл вместе с отцом, как взрослый, в этой серьёзной мужской процессии. Замшелые каменные плиты, отколотые от скал и вкопанные вертикально чурты-надгробия виднелись уже впереди. Несколько чуртов смотрелись, словно мавзолеи. В их нишах щербились плиты с арабской вязью и с древними изображениями джигитов. Над арками чуртов колдовали петроглифы, солярные знаки и тамги. Но ещё, не доходя тех могил, увидел мальчик необычное зрелище, что так ярко запало в его детскую впечатлительную душу. Впереди процессии на горе показались загадочным войском разноцветные флажки на пиках. Это были памятники с копьями, которые издали казались фалангой сказочных рыцарей а вблизи оказались могилами убитых в сражениях с русскими воинов из войска шейха Мансура. Они были в самом большом почёте и уходе здесь, на кладбище. Над каждой могилой убитого шагида-мученика, потерявшего жизнь в бою за веру, кроме столба с чалмою ставилось высокое до трёх сажен конически обделанное бревно, которое имело вид копья, к нему крепился цветной флюгер или флажок, обращённый к востоку. Флажки были белого, красного или голубого цвета. И это войско разноцветных флажков до сих пор стояло в глазах ребёнка, когда он думал или вспоминал о смерти.
Но вот погребают тело Захиры. Никто не заглядывает в могилу. Ковёр, подушка, бурка убираются, и только земляное ложе остаётся усопшей на века.
***
С аварцами один раз пришлось столкнуться Аздамиру. Это было незадолго до трагедии Дади-Юрта. В конце августа в село посреди бела дня влетело на всём скаку несколько до зубов вооружённых чёрных всадников, обмотанных по глаза платками. Они, нарушая адаты, не пропуская встречных стариков, не приветствуя никого в селении, бойко проскакали к мечети, разгоняя и топча непуганно бродившую по улицам домашнюю птицу. Впереди на чистокровном гнедом арабском скакуне, красиво бросавшем попарно копыта в галоп, с длинной изогнутой шеей, по которой рассыпалась длинноволнистая чёрная грива и с высоко поднятым чёрным хвостом, скакал молодой мужчина с утончёнными чертами лица, с красивой чёрной короткой курчавой бородкой и большими задумчивыми карими глазами. На нём была чёрная папаха, покрытая белой чалмой. За ним поспевала на вороных кабардинских конях его свита. Они прибыли в Чечню из Дагестана, из бывшего аварского нуцальства, элита которого лишена уже была власти Россией после смерти Умахана Пятого и праздно проводила в досуге хмельные свои дни. Их молодой лидер Газимагомед был богословом, весьма изощрённым в арабском языке и начитанным в мусульманской литературе, чем внушал в посещаемых им горных аулах и плоскостных сёлах Аварии и Чечни глубокое уважение. Он недавно был избран в родном своём ауле Гимры имамом и воодушевлённый первым порывом массового признания, поощрял себя тщеславной надеждой стать вторым шейхом Мансуром, объединив всех мусульман в единый халифат, чтоб объявить вновь газават России. Он рыскал по дагестанским и чеченским селениям и набирал себе мюридов, а заодно стражил священников ислама, по большей части кумыков в этой стороне гор. Так его путь пролёг через Дади-Юрт к самой границе кордонной линии. Спрыгнув с коня у мечети, он потребовал выйти к нему муллу, ища здесь трусливого кумыка. К его удивлению с минарета спустился чеченец Загало. Переговорив с ним, Газимагомед поехал к старосте. И вот этот тревожный визит незваных аварцев к Даде запомнился остро Аздамиру. Отец провёл гостей в кунацкую и велел старшему сыну резать барана. Грозные мюриды аварца в чёрных хлопчатых куфиях с аравийской символикой, натянутых на лицо по глаза под чёрными чабанскими лохматыми овечьими или мерлушковыми папахами из шкуры ягнёнка, в чёрных бешметах и черкесках остались с оружием во дворе. Газимагомед с одним кинжалом вошёл в саклю. После традиционной первой фразы «Ассаламу алейкум!» или «Мир вам!» и всех последующих, положенных по законам гостеприимства фразам во славу Аллаха и пожеланий благополучия, здоровья и мира в дом, был у него к Даде на кумыкском такой разговор.