- Иди к нам, Аздамир, в дагестанскую группу. Держись нас, - увещевал вайнаха Абунуцал.
- Какая вы сила? – презрительно щурился Аздамир в темноте. – Вы трусы. Жанхой, даргой, ногий и гумкий - все. Вот кабардинец-гебартой, не боится учителя. Он бесстрашный. Он пытался бежать. За то сейчас сидит в карцере в колодках. Жаль, я не знаю его язык…
Чеченцу понравилось поведение сына кабардинского князя Магомета Атажукина, который, собрав подле себя черкеса Айтека Канукова и абазина Хамзу Лоова, гордо, с достоинством противостоял толпе трусливых дагестанцев и давал отпор наглым, самоуверенным и защищённым отцовским влиянием в Георгиевске двум ногайцам – сынкам губернского чиновника и генерал-майора Менгли-Гирея. И при этом он был дерзок и весел, выказывая неуважение и противостояние своим непослушанием перед ногайским узденем, их классным наставником, и школьными учителями. На уроках его всегда садили на заднюю парту. Он постоянно был лишён обеда, сидел на хлебе и воде. А за недавнюю попытку побега из крепости, его вообще посадили в карцер. К его группе после недели занятий прибился, подчинившись малому воинству Магомета, и осетин Тагаур, чтобы не быть битым злыми и мстительными дагестанцами.
Вечерние, ночные драки за влияние в коллективе и своё достоинство, когда не видели школьные надзиратели и учителя, часто происходили в мусульманской школе. А как иначе? Ведь это были мальчишки. Их растущие организмы требовали физических нагрузок, а горячий горский темперамент подливал масла в огонь. Два непримиримых лагеря сформировались и злобно противостояли друг другу. Ногайцы и армяне были отдельно, их не трогали. Чеченец тоже до поры всё происходящее наблюдал со стороны, но искал случай познакомиться ближе с кабардинцем. Он не знал его язык, а тот не понимал ни чеченского, ни кумыкского, но оба они с интересом приглядывались друг к другу, медленно механическим чтением и тупым повторением за учителем изучали русский язык, чтобы познакомиться и подружиться между собой. Но русский язык был противен им как язык колонизаторов и поработителей и, как чуждый родному краю, он так не соответствовал звукам их родной речи. Не было в русском зыке ни щёлкающих аварских согласных, ни пятидесяти табасаранских падежей, ни сложнейших гортанных чеченских звуков. И пока кабардинец звал чеченца на своём языке шашан, а чеченец его на своём гебартой. И они оба упорно учили русский и ждали, когда станут между собой кунаками и, может быть, вместе сбегут из крепости.
Аварец Абунуцал тоже не принимал участия в стычках и противостоянии сложившихся в классе групп. Он, как более слабый и ветреный характером, стал подпадать под влияние Аздамира, беседуя с ним о жизни, когда выпадало к тому редкое свободное время. Он рассказывал чеченцу о своём родном городе Хунзахе – столице Аварского ханства, о дворце его деда Умахана. А чеченец размышлял сам с собой, невольно подключая к своим размышлениям и аварца. Он теперь думал о суфизме, выдержки из которого на арабском языке тайно ему передал, помогал читать и понять по ночам вместо зубрёжки заданного учителем катехизиса Абунуцал.
- Откуда это у тебя? – удивлялся тому Аздамир. – Ты сам маловерный, а носишь с собой такой клад бесценный, мудрость Востока и ключ нашей будущей силы, способной объединить все народы Кавказа для борьбы с Россией под знаменем газавата.
- О чём ты? – не понимал его Нуцал-хан.
- Я говорю о бухарских текстах, которые ты мне передал, о тех истинах, которые несут в них арабским письмом кумыкские и аварские слова суфийских мудрецов. Я говорю о шариате и следовании заповедям Корана через военное послушничество – мюридизм. Вот, что сумеет объединить нас, горцев, в одно государство! Главное – достичь единения с Богом – хакикат! И новый лидер, суфийский шейх, который сможет объединить всех мусульман Кавказа и поведёт их на священную войну с неверными – будет вторым Мансуром и даже более велик, чем он!