В обозе, среди больных и инвалидов, изуродованных ампутациями конечностей или грубым зондированием стреляных ран без анестезии, с нагноениями и опухолями, везли под охраной и сопровождением пленного мальчишку, чеченского ребёнка лет шести-семи, взятого в карательной экспедиции из разгромленного притеречного аула Дади-Юрт. Это был захваченный аманатом сын одного горского старшины из воинствующего и непокорного чеченского рода Цонтарой или тейпа, как они сами свои рода или братства называли. Его сопровождал грузинский дворянин Исай Мишвелев, кизлярский меценат, подвизавшийся профинансировать открытие уездного училища в Кизляре, на что он уже даже выделил первые деньги и обещался доплатить на дворянском собрании губернскому предводителю надворному советнику Реброву. А также охранным попутчиком горского мальца возвращался из карательного ермоловского похода домой в Георгиевскую крепость к месту своей службы ротмистр Волгского казачьего полка награждённый в 1818 году персидским орденом Льва и Солнца адъютант Ермолова, служащий в штабе начальника Кавказской линии обрусевший и принявший христианство черкесский князь Фёдор Александрович Бекович-Черкасский, на великолепном гнедом кабардинце двадцативосьмилетний бравый красавец-кавалерист, которого многие сослуживцы на кабардинский манер звали Темир-Булат. Князь знал черкесский, русский, турецкий, арабский, персидский языки, также знал и кумыкский, который русские за схожесть прозвали на Кавказе татарским. На кумыкском горцы разных народов Кавказа могли только и понимать друг друга в бытовом общении в неграмотной своей крестьянской массе. И этот язык становился для Российской империи важным связующим стержнем в планах покорения всего Кавказа. Поэтому Бекович-Черкасский был для русских генералов незаменимым переводчиком, способным донести имперские повеления и указы до местного населения, а также передать руководству регионом встречные чаяния и отзывы здешних туземцев, особенно их племенных элит. Князь возвращался с карательного похода, проведённого генерал-майором Сысоевым по затеречным аулам, по рекам Аргун и Сунжа и нетерпеливо ждал впереди бастионы родной крепости, сдерживая порыв своего ретивого коня. Чеченский мальчик-аманат был под его неотступным присмотром, скорее не из страха, что он сбежит, хотя и такое было возможно, а из жалости к его трагическому сиротству и опасений возможности растерзать его кружившими у обоза терскими казаками, высматривающими наживу с горского населения, во многом числе пристроившегося среди разномастных беглецов в ползущем военном обозе. Чеченец никого не подпускал к себе, не иначе как с применением к тому силы, и озирал всё вокруг дикими безумными глазами. Он сидел по-турецки на соломе в старой, источенной короедом арбе, ползущей среди больших длинных повозок-фур, запряжённых изнурёнными волами и набитых ранеными и больными егерями, драгунами и казаками с Сунженской линии, качался, словно в молитве и беспрестанно повторял, как заклинания, одни и те же слова: «Мансур, Тайми Биболт, Цонтарой, Элистанжхой, Билтой, Дади-Юрт, Бухан-Юрт, Майртуп».
Военный обоз подъезжал к Георгиевской крепости со стороны слободы Прохладная. Так окрестил это небольшое малоросское поселение на реке Малке ещё первый наместник Кавказа, генерал-губернатор граф Павел Сергеевич Потёмкин, родственник знаменитого екатерининского фаворита Светлейшего князя Григория Александровича Потёмкина-Таврического, поэт-любитель, автор драм и переводов Руссо и Вольтера, а также начальник следственной комиссии Пугачёвского бунта. С той поры минуло более тридцати лет. Покинул пределы Кавказа его наместник граф Потёмкин, воевавший с шейхом Мансуром, первым мусульманским лидером-имамом объединённых горских племён; пленили в турецкой крепости Анапа самого Мансура; не осталось в живых ни наместника, ни шейха, ни императрицы Екатерины Второй. Наместничество преобразовалось в Кавказскую губернию, крепость Анапа стала российской, ещё много чего произошло на белом свете за это время, много воды утекло в Куме и Подкумке в Каспийское море, много её поглотили пески в пересохшей пустыне, а обозы военные всё также продвигались между крепостями по линии почти на ощупь, с охраной и артиллерийским прикрытием. И не было конца той изнурительной войны, как уже никто и не помнил её начала.