Встретил её на улице молодой Кагерман. Ходила она со служанкой к колодцу, где вместе с ней набирали в кувшины воды. Подъехал туда и Алхазов, поднял правую руку к папахе, приветствуя девушек и сказал: «Доброго дня вам!»
- Гъуэгу махуэ! Доброго пути! – ответила парню Сламастина, потупив взор и зарумянившись в смущении.
Служанка княжны, видя, что юноша что-то хочет сказать её госпоже, отдалилась с кувшином на почтительное расстояние. Покорная к ухаживаниям, но без позволения вольностей, как её учили, стояла у колодца юная красавица-княжна, потупив взор и румяня в волнении лицо, ждала, что сделает он. Не должна она быть на свидании без братьев или подруг, без родительского одобрения общаться с чужими мужчинами не должна. Но ведь он и не чужой им, Касаевым, вроде. В кунаках у отца ходит. Ждёт она, что же скажет он. И сердце её волнуется. А он говорит.
- О, Светлорукая! Твои нежные руки, словно создавшие в этом мире и подарившие людям сыр из белого молока, способны излучать свет, как у Адыиф! Ты прожгла моё сердце своими очами, о, дивноокая!
Больше он тогда ничего не сказал. Страстно обжёг её взглядом, прыгнул в седло и, поднимая пыль, поскакал из селения в горы. А потом приехал в кунацкую и оставил папаху… И был разговор тяжёлый в доме Касаевых.
- Зачем мне такой зять-малъхъэр? Хозяйства никакого! Дырявый плетень! То, что русская власть ему дала, так это одни немирные чеченские сёла. Того и гляди всковырнут они его оттуда и совсем без земли останется. Гол, как сокол.
- Но ты же сам говорил, отец, - защищала любимого парня дочь, переча отцу, - КъакIуэ псори благъэщ – все, кто приходят, родня! Он больше всех к нам приходит и всякий раз дарит тебе подарки. Вон, вся кунацкая завешана его оружием.
- Что мне его кинжалы! Ими сыт не будешь. А его людям уже и самим есть нечего. Намедни мои табунщики не досчитались коней. Всё показывает на его чабанов – увели. Так-то он кормит своих пастухов, они абречат у меня по соседству. Да я бы за такое кровную месть бы ему объявил. Да что взять с мальчишки! ЩIалер!
- Когда на войну собирался, не смотрел на то, что он был мальчик, брал его с собой на равных все тяготы переносить!
- Молчи, дочь-пхъу! Ты ещё девочка-пшъашъэ. Что в этом разумеешь?! Мать-ны, куда ты глядела?! Зачем её на глаза пускала ему?!
Отец свирепел и всю ненависть выливал на жену, жестоко ругая её. Дочь убегала к себе в женскую половину и плакала. Она смиренно принимала решение отца, боясь стать причиной семейной вражды.
Об этом Сламастина и сказала Кагерману на празднике весны, в темноте устремляя на него свои жаркие глаза.
- Милая! Хочешь, я украду тебя?! И мы вместе убежим в горы! – пылко воскликнул молодой джигит в ответном страстном порыве.
Она с грустной нежностью поглядела на него и отрицательно закачала головой.
- Нет, Кагерман. Знать, не судьба нам быть вместе. Отец никогда не смирится с таким моим решением и не простит мне ухода из семьи. Не для того мне мать заклинание пела в детстве, чтоб не разрушала родство. Ищи себе другую девушку по сердцу, а я покорюсь его воле. Это закон.
Она говорила эти слова любимому и слёзы стояли в её больших глазах. Он ничего не сказал в ответ, яростно кусая губы, прыгнул на коня и ускакал, вновь поднимая пыль. А Сламастина провожала его глазами, полными горьких слёз.
Когда-то далёкой весной, когда она только ещё родилась и дед с бабкой, читая молитву, обнесли её по двору усадьбы, всю обмазанную кровью из ритуально отрезанного ими для этого уха телка, мать пела ей такую колыбельную песню:
«Расти здоровой, красивой, пока не придёт время идти тебе в другую семью. Чтобы стала хорошей хозяйкой, доброй матерью здоровых детей, чтобы ты стала связывать крепкими узами всех родственников, но не разрушающей родство. Пусть будет твоя речь кроткой и доброй, походка красивой, стан твой да будет гибким, мысли и желания светлыми, жизнь твоя долгой, а путь твой угодным Богу и на радость людям, и все дни, и часы, что тебе отмерил Создатель, да проведёшь ты в счастье и разуме».
…Помнили эту девичью несбывшуюся её любовь маленькие затянутые пузырём окна её сакли с деревянными ставнями – турлучного дома с глинобитным полом, без потолка, с уложенными на стропила и покрытыми камышом плетнями в их княжеской усадьбе, Помнили и кунацкая-хьэщIэщ, и кухня, кладовая, хлев и конюшня. Помнил очаг у стены, которому поверяла она свои девичьи тайны, помнила и надочажная цепь, священная в каждом кавказском доме.
А вдали разбросаны были там, в краю её детства, куда не кинь взгляд, милые сердцу селения, родные хуторки и аулы: хьэблэ, жылэ или къуажэ, как называли их в Кабарде, дымили они своими трубами-дымарями, выведенными над очагами, плетёными из прутьев и обмазанными глиной.