- Ноет в межсезонье к перемене погоды. Хоть год уже прошёл, а всё даёт о себе знать.
- Ну, а что там наш поверенный в делах Персии Мазарович, этот медик-дипломат?
- Семён Иванович – любезное создание, умён и весел.
- Не понимаю, как он тебя терпит?! Ведь ты ж повеса, хоть и славный человек. Но это понимаю я, прекрасно разбирающийся в людях, во всех их тонкостях характеров. А он… Симон же слишком прямолинеен для этого. Вот взять тебя. Ты ж страстная, мятежная душа. Ты с беспредельной ширью человек, когда на вершине духовного подъёма. Тогда способен ты гениальное творить. Но можешь и иссякнуть вдруг, негадано, нежданно в минутной слабости и думать, что конец. Ты – гениален, хоть и слабый человек! Ну как тебе не попечительствовать отечески?! Ведь ты как сын мне, которых не имею.
Ермолов говорил это страстно, расчувствовавшись во всю и чуть не прослезившись. Но отошёл, нахмурился, спросил по строже.
- Ну а что там наш Каджар Фатх-али-шах?
- С лорнетом царствует и жизнь проводит праздно. О, как длинна у шаха борода! Я вызнал, что при рождении ему дали имя Баба-хан.
- Баба-хан? Почему? – удивился Ермолов.
Он все эмоции в разговоре с Грибоедовым проявлял нешуточно, не наигранно, во всю широту своей русской, щедрой на эмоции души.
- Должно быть, так он чтит в себе огуза.
- Ну что, узнал ты, сын он первого Каджара?
- Аги Мохаммеда? Нет. Племянник он, а тот скопец. Ахта-хан – прозвище первого Каджара или скопец-хан.
- Сурово. Ну а этот что, мужик? Каков его гарем?
- У него триста шестьдесят жён.
- Ого!
- И самая любимая жена, как он её называет «венец государства» Агабеим-Ага или поэтесса Агабаджи. Дочь карабахского хана, главная жена в гареме шаха, а в стихах-баятах тоску по родине поёт.
- Сколько ему лет теперь?
- Ему сорок семь.
- Немногим старше меня… На пять лет всего. Ну и каков он из себя? Ты видел его?
- Да. Неплох. Сложён красиво. Он шах-поэт с колоритной ассирийской бородой до пояса. Словно из древней Месопотамии.
- А что там наше Возвышенное государство Иран?
- Оно пока не наше, - улыбнулся Грибоедов.
- Погоди, дай срок! – усмехнулся добродушно Ермолов. – Ну, рассказывай, не томи душу! Ты так интересно рассказываешь! Всё подметишь. К тому же информация из самых, что ни на есть, из первых уст. Ну! Ведёшь ещё свои путевые заметки?
- Не всегда… Не успеваю. А что рассказывать? Дворцы, мечети с великолепными восточными шатрами куполов, выложенные изразцами стены крепостей. Тагирань грязная. Таврис прекрасен. Сарбазы там в кольчугах, шишаках.
- И шах, говоришь, поэт, и жена его главная – поэтесса.
- Да.
- У тебя, что ни личность, все поэты.
- На Востоке все поэты. В Таврисе с сыновьями последнего Тебризского хана Ахмед-хана Мукаддама познакомился. Гасан, Джафар и Нурулла. Легенды мне рассказывали про своего отца Рейшсифида – Белая Борода, как его звали в Таврисе. А что Таврис? Столица Сефевидов. Базар, караван-сараи, постоялые дворы с крытыми торговыми рядами. Там ткут прекрасные ковры и в них звериные мотивы с растительным орнаментом в цене. Ковроткачи – иранские поэты, аскеты-дервиши, суфийские монахи. Попались мне там труды на насталике – персидском почерке письма с раскидистыми длинными линиями букв и лигатур, одного из их мыслителей, суфия, мистика, философа. Они называют его персидским Сократом. Дервиш Шамс Тебрези или Мавлана Шамсулхакх. Так вот, Таврус он называет местом для влюблённых.
- Романтик ты во всём, - с отеческой нежностью посмотрел на него Ермолов.
Блеснул из-под угрюмых дуг его косматых бровей какой-то редкий луч в глазах, из глубины души, от потаённых дум доброго и скрывающего свою доброту сердца.
- Таврис – ворота, мечети, башни, верблюды, мост каменный через реку Аджи-чай. Говорят, его построила одна старушка для перехода через реку.
- Забавно.
- Из окон дворца виден горный хребет, словно распластавшийся над городом какой-то гигантский осётр, которых подавали на пирах Ивана Грозного. Гора Эйтнали. Вот, собственно, и весь Таврис. А политический доклад я вам оставил в Грозной. Посольство миссию достойную блюдёт.
- Послушай! Ты мне будешь нужен! Мы из Кизляра выступим с тремя сводными полками на взбунтовавшего весь Дагестан аварского хана Султан Ахмед-хана. Угомоним его засулакских кумыков, возьмём его Мехтулу в горах – Мехтулинское ханство из тринадцати аулов. Чтоб усмирить их, поставим там на зимовку войска. А сами в Тарках у шамхала во дворце блаженство, негу изопьём восточного гостеприимства. А, как тебе мой план? Увеселительная прогулка. И ты мне там надобен будешь по своей дипломатической части. А затем через Кубинское ханство езжай обратно в свой Таврус, отпущу тебя, так и быть, к твоему Мазаровичу. Передашь ему от меня привет. А, кстати, что ты здесь делал, друг ты мой мятежный, на линии?