- Так что ж вам помешало соединить с ней вашу жизнь, генерал?
- Недостаток состояния обеих сторон. Я ведь родом из бедных дворян Еромоловых. Хоть и травят байки в моём роду про предка нашего - ордынского мурзу Арслан-Ермола, богатств ордынских никогда не имел. И мне пришлось оставить мысли о женитьбе и превозмочь любовь. Не без труда, но я успел, мой мальчик. Я был уже в сознательных летах, слава Богу, и понимал, что пищу не заменишь нежностью. Вся эта карамзинская романтика и сентиментальность – чепуха! «Бедная Лиза»… Никогда не пиши такую дрянь! Высмеивай лучше, мой друг, влюблённости нелепость. Впрочем, господствующей страстью моей всегда была служба.
И Ермолов пришпорил коня. Он был в полевом пехотном офицерском мундире с красным воротником, с генеральскими эполетами, которые сверкали своими золотыми переплетёнными жгутами, огибающими их такое же золотое овальное поле, и переливались разными оттенками свисающей с их кручёной шейки толстой генеральской канительной бахромы. Генерал был с непокрытой головой, и взбитые ветром локоны лохмами вились на его голове, подобно змеям медузы Горгоны. На одном боку у него лихо висела кавалерийская бурка. Конь его, высокий, красивый гнедой кабардинец с чёрными ногами, широко и размашисто шёл, перебирая копытами. Грибоедов на низеньком игреневой коне, отличавшемся мастью от гнедого дымчатыми волосами гривы и хвоста, да ногами шерстью в такой же бурый цвет, как и у его крупа, едва поспевал за ним. Густая, дымчатая грива его коня, словно водопадом, рассыпалась по его длинной слабо-мускулистой шее. Далее на некотором почтительном расстоянии за командующим следовал его флигель-адъютант на молодом красавце-жеребце мышастого окраса шерсти в яблоках. Он был в свитском мундире с одним эполетом без бахромы и аксельбантом, в небрежно накинутом на плечо плаще и в чёрном бикорне – двурогой шляпе с разноцветным плюмажем, которую в русской армии прозвали двууголка. Одета она у него была не как у офицеров – вдоль плеч, а углом вперёд, как у офицеров императорской свиты или адъютантов Генерального штаба. Ещё дальше плёлся за ними крепостной денщик генерала в татарском архалуке и бараньей шапке на низенькой старой кобылке соловой масти с дымною гривой и грязным не стриженым хвостом.
XII
Ермолов разгромил войско Ахмед-хана Аварского у аула Бавтугай и направился в дружественную Тарку. По дороге он всё допытывал, провоцировал Грибоедова, раззадоривая в нём смелость, а тот жался к нему и с опаской поглядывал на громоздящиеся в небо отвесные утёсы, на внезапно обрывающиеся горные кручи, на узкие теснины в глубоких ущельях и на речные долины с очень крутыми склонами, боясь кругом засады.
- А скажи-ка ты мне, братец, что ты пишешь сейчас? О чём задумки, может быть, есть?
- Пока ничего на ум не приходит, Алексей Петрович. Ну не про наш же дипломатический монастырь вирши слагать, в самом деле?
- Скукота у вас там одна страшная, прямо, как смерть курносая. А ты бы ко мне в адъютанты в Тифлис перебирался. Романтика. Сразу, знаешь, сколько впечатлений будет! И тем сколько. Не меньше, чем у твоего Байрона, которого, вон, с собою книжки везде таскаешь.
- Это песни «Дон Жуана» в октавах. 15 июля 1819 года лондонское издание. У англичан позаимствовал в Тагирани.
- Ну а сам-то ты чего пишешь?
- Да ничего пока. Не рифмуется…
Полдневный жар.
Бесплодный вид…
Дальше не придумал.
Остаток пути они ехали молча, Ермолов равнодушно, Грибоедов с восхищением, оглядывая проплывающие мимо горные пейзажи. А впереди и сзади их трусили, шумя, диких мастей кони, болтая на своих спинах в сёдлах неумело, в сравнении с горцами, держащихся офицеров, и пылили горную дорогу солдатские высокие сапоги егерей, упорно взбиравшихся в горы с ружьями на плече. И вот впереди в расступившихся горных кряжах возник проём и горы, словно колонны башен гигантской крепости великана, пропустили колонну путников в ворота своего ущелья, впереди которого показался Тарки, расположенный у самого Каспийского моря. Наконец, глазам открылась панорама бескрайних светло-синих просторов воды с мелькающими вдали игривыми барашками в нагулявших силу волнах. А на берегу бессчётная россыпь разбросанных по косогору плоских глиняных домов, мазанных известью, убегала к подножию огромной столообразной возвышенностью, поднимающейся над столицей шамхальства и отстоящей от самого побережья где-то на три версты. Платообразная эта, на крутом пьедестале длинная гора, которую местные кумыки называли Тарки-Тау с её выступающим мысом Сарияр, что в переводе значило «жёлтый обрыв, а русские прозвали Каменной полугорой, была в высоту менее версты, в длину одиннадцать вёрст и в ширину около пяти. На одном из её склонов виднелся аул Амирхан-гент, на другом сама столица, спускающаяся к побережью. На Тарки-Тау был взгромождён и шамхальский дворец, да на таких крутых склонах, что малым числом можно было бы оборонять резиденцию шамхала от наступающих снизу полчищ, поскольку так тяжёл и медлителен был бы их подъём на этот штурм. Дворец был обсажен садом, сбросившим недавно свою листву. Множество окон переливались на утреннем солнце мозаикой слюды. Перед замком стояли персидские пушки и охрана из узденей шамхала в длинных опоясанных восточных кафтанах с османскими ружьями и мушкетами.