Гружёные повозки-фуры медленно выдвигались на мост, растягиваясь длинной неповоротливой колонной, а деревянные пролёты наплавного моста, отстроенного в замен старого, унесённого весенним, налитым мощью горных талых снегов Подкумком, ходили под ними ходуном, заливая водой колёса и забрызгивая сами телеги.
Охраняющие мост казаки Георгиевской станицы вглядывались в колонны фур и, узнавая своих земляков на телегах, кивали им ещё издалека, слегка приподнимая папахи.
- Здорово, были, – приветствовали их погонщики.
- Слава Богу.
- Чего везёте, станичники? – бросали возницам арб свои любопытные, пронырливые, юркие и хитрые взгляды, взгляды вечного материального голода и поиска, чем бы поживиться, проходящие мимо и проезжающие встречные казаки Волгского полка.
- Говно везём на ярмарку в город. Горский помёт, - весело шутили казаки на арбах.
- А вы куда второпях, браты? – ответно выспрашивали они у едущих мимо в повозках встречных, вытягивая в их сторону по гусиному шеи.
- Никак на маяк чихирь повезли похожим казакам? Вона как цыбарки гремят.
- За водой к подкумковским ключам велено. Повинность. – неохотно, прищуриваясь, отвечали те и гремели пустыми бочками и вёдрами в своих телегах, отстёгивая хворостиной норовистых быков.
- А как же жалочка твоя отпустила такого галмата? Ты на баз, а она с полюбовничком как жалмерка в балахоне уж телешится, небось?
- Да ну тебя, назола!
- Али лахудра твоя что ль?
- Тьфу ты, чёрт!
- Да бурлак он, чего ты к нему пристал?! Отвянь, христа ради!
- Ей-правнушки! – резво хлестал быков хворостиной казак и с шумом проезжал мимо.
Из крепости, навстречу въезжающей колонне семенил рысцой казачий разъезд. Молодые казаки в синих чекменях с газырями для мер пороха на груди и чёрных овчинных папахах, с кавказскими ружьями за плечом лихо, щеголевато проезжали мимо арб, свысока, гордо вскинув смоляные брови, оглядывая приезжих.
- Не шибко торопитесь, служивые! – прохрипел на них с надсадой тяжело раненый пожилой казак, тяжко болтаемый в трясущейся телеге и высунувшийся из неё, чтобы отвлечься от причиняемой боли.
- А нам, батя, торопливости ни к чему.
- В пикет?
- Он самый.
- Ну-ну, пластуны. Дело доброе. Пошарьте-ка абречьё по ночным секретам.
Казачки-терцы шли верхом бойко с горским оружием. У них были малокалиберные винтовки с полигальной нарезкой. Такое оружие – продукт кустарного искусства кавказских мастеров-оружейников, покупалось у горцев на рынках в Моздоке или выменивалось у них или перекупщиков-армян на ярмарках в Георгиевске в знак куначества и вечной дружбы соседских народов. Но бралось-то оно для того, чтобы палить по этим соседям без зазрения совести. Оружие горцев было точнее, чем русские пехотные армейские ружья, чем короткие кавалерийские карабины и гладкоствольные мушкетоны-тромблоны. Всё это были лишь грозные пукалки и пищалки, никудышные в горных лесах, кишащих засадами метких аборигенов. Кавказское ружьё было всех их лучше, но с более длительной перезарядкой. Из русского оружия с лошади и на тридцать шагов было в цель не попасть. Только егерские нарезные штуцеры образца 1805 года, своей меткостью стрельбы и кучностью, могли превзойти горские и крымские ружья. Только было их очень мало в войсках, а казакам достать такое чудо и подавно было невозможно. Штуцеров по 26 штук только на егерский батальон выдавали и только лучшим стрелкам. Остальная солдатская масса должна была производить густой отпугивающий обстрел и основную силу прикладывать в ударе в штыки. У русского оружия, правда, было на тот момент совсем другое преимущество. Калибр его был крупнее, чем кавказский. От русской пули ни бурка чабана, ни кольчуга князя горца не защищали, хотя и спасали от шашки, кинжала и туземной малокалиберной винтовки. Солдаты гарнизона, сопровождавшие оказию, тащили на себе тяжёлые кремневые ружья разных калибров. Такая нелепость. В то время бывало много калибров даже в одном полку. Армейские гладкостволки давали по два-четыре выстрела в минуту и сами стрелки отливали к ним пули сообразно своему калибру. Казаки нагло и с вызовом глядели на солдат, а солдаты степенно с чувством презрения и превосходства провожали их взглядом. Кряхтели и шли дальше, а кремневые пехотные пистолеты торчали у них за поясом, тесак или штык-трёхгранка, болтались на боку в ножнах. А у каждого из проезжающих казачков разъезда за спиной виднелась пара купленных у драгунских кавалеристов седельных пистолетов. Это были кремневые кавалерийские пистолеты образца 1809 года. Они торчали ореховой рукояткой крест-накрест, да на боку качалась у каждого казака причудливо украшенная черкесская шашка.