- Таков обычай, - хитро улыбнулся ему шамхал.
И начались три дня беспрерывных тостов, застолий, плясок и песен. Хоры девушек в национальных костюмах воспевали красоты Кавказа, стройные и гибкие пары танцоров с танцовщицами выплясывали под бодрые дагестанские ритмы. Родственники невесты таким огромным числом, что это, наверно, была половина Тарков, прибывали и прибывали во дворец нескончаемым потоком, сменяя друг друга, как волны в море, и поднимали кубки за здоровье жениха и невесты. Но Ермолов больше не пил. А Грибоедов терялся в бесконечности сладких опьянений.
День превратился в ночь, а ночь в день. Ермолов забыл счёт времени, оставив память, как и оружие во втором ноября – в дне своего прибытия во дворец. Помнил ещё, что брак его был заключён третьего ноября, а дальше всё спуталось в ожидании брачной ночи.
И вот выводят невесту в белом платке с кукемом поверх него с подвесками и маргалом, закрывающем её лицо, в шёлковом платье с серебряными нагрудниками и поясом-камари с широкой пряжкой, украшенной солнечно-лунной календарной тематикой, затуживающим и стройнящим её фигуру, с кольцами на обеих руках с серебром и чернью, с парой серёг в каждом ухе, где одна была с пол двухгривенного, а вторая огромная, с тремя вздутиями-фасолинами, из которых свисали, болтаясь, по пять серебряных цепочек. Ввели в зал. И она, потупив свои восточные очи, скромно встала в предназначенном ей традициями месте. А рядом с ней стояли и пели ей что-то девушки-родственницы в лезгинских приталенных платьях - валчаг. Кольца блестят. Височные украшения звенят, шумят кольца-обереги с орнаментом Иранского зороостризма, элементами кабалистики, скифской символики и древних клинописных символов Аккада - всё это было непонятным и чуждым мусульманам, но по традициям применялось с незапамятных времён от дурного сглаза и наговоров. Глаза, подведённые сурьмой, горят чёрно-зелёным огнём. А свадебные обряды всё продолжаются бесконечно и до неё, желанной, всё никак не добраться жениху. Но вот, наконец, весь этот нескончаемый гомон и гул окружающей их толпы родственников и гостей, остался в музыкальной гостиной, а молодые уединились в особых покоях, где была большая деревянная кровать, застеленная шкурами и шелками. Шамхал провожал молодых со своей женой Периджи-ханум и были оба они особо приветливы и ласковы по отношению к генералу.
- Жена – счастье мужа, - хитро улыбнулся Ермолову Мехти Второй.
И вот тишина, томительная и прекрасная. И его молодая невеста свободной тигрицей жадно глядит ему в очи. А он ничего не слышит, кроме стука сердца, набатом бьющего у него внутри. Всё остальное пустота. Только где-то внизу в нём горит поднятый уже давно ожиданием близости с молодой красавицей жар и огонь, словно из преисподней. Огонь, мешающий думать, заглушающий своей волей все остальные желания.
Он быстрыми порывистыми движениями раздевает её, срывая её многочисленную, хитро устроенную одежду. Летит к чертям куда-то в угол старинный серебряный пояс со сломанной в порыве застёжкой, который матери берегут в сундуках и веками с приданым передают своим дочерям. Вот сорван платок и роскошные длинные чёрные волосы до ягодиц, расплетаясь, спадают душистым водопадом. Вот снимается через голову дорогое шёлковое нераспашное платье-кабалай с нагрудными вставками и двойными рукавами. Под ним девушка одета в синюю нижнюю рубаху-тунику бузма-гейлек. На ногах у неё шаровары, свободные в бёдрах и узкие у щиколоток. Прочь бузма-гейлек! Вон из штанов девица! Все украшения долой! Шерстяные носки-жораб и сафьяновые мягкие чувяки-мачийлер сняты и забиты под кровать. Тяжёлый генеральский мундир с золотыми эполетами грузно накрывает упавший на ковры девичий наряд невесты, подобно тому, как мужчина вскоре покроет её саму, делая своей женщиной. Вот в его руках выскальзывает, как конфетка из фантика, девушка из одежды и перед ним молодое, упругое и красивое девичье тело, только оно одно, неприкрытое ничем, кроме рук, преграждающих инстинктивно мужской напор, и до последнего мига перед близостью берегущее свою невинность. Но, наконец, и она со страстью сама вверяет ему всю себя, пусть временному, но такому же истинному по мусульманским законам мужу.
А дальше отключается у него сознание. А она только и думает, и шепчет одно: «Скорее, скорее! Пусть свершится, что должно, чему суждено!» Работают лишь инстинкты с причмокиваниями и всхлюпыванием страстно сочетающейся и сочащейся плоти. На миг искра сознания бьёт судорогой генерала. «Вот, огонь-девка! Чёрт-баба!», - думает восхищённо про жену Ермолов и утопает в нежности её объятий.
XIV
Наутро третьего дня во дворце, после череды головокружительных ночных соитий, что аж грудь сводило в судорогах от блаженной неги, Ермолов, подобревший и размякший, лежал на кровати на откинутых шкурах и помятых шелках, широко раскинув руки и приобняв обнажённую Сюйду, которая, как кошка свернулась бочком и примостилась к нему на волосатую с проседью грудь.