Тотай настолько очаровала влюблённого в неё генерала, что он забыл о прежней своей жене кумычке Сюйде, которую он считал татаркой. Его новое увлечение – даргинка, была ещё краше и моложе. Он взял её в жёны силой первого января. Она попалась ему на глаза на постое, когда приносила еду отцу, угощавшего в кунацкой генерала. Молодая стройная девушка, с выразительно прекрасными чертами лица и соблазнительными контурами тела в скрывающем её стан длинном свободном нераспашном платье без пояса, вызвала бурный восторг и нежное вожделение русского генерала.
- Она поедет со мной, отец! – властно заявил Ермолов даргинскому узденю.
На что Акай стал по-кумыкски через толмача увещевать русского сардара Ярмола, что дочь его сосватана уже и по даргинским обычаям не может быть отдана другому.
- У нас нет кебинных браков, сардар! – нервно говорил уздень Акай. – Мы не шииты. Мы сунниты! Это против нашей веры! Мужчина, берущий в жёны мусульманку, не должен быть другой веры. Это закон. Мы чтим шариат!
- Я возьму её в законные жёны. Она будет крещена в православие, будет жить во дворце в Тифлисе со всеми почестями, причитающимися владычице Кавказа!
Перед ним стояла с блюдом с закуской смиренная богиня с огненными жгучими глазами нетронутой страсти и огня, который пока спал, но ждал только встречного порыва, чтобы вспыхнуть и взметнуться в неистовый вакханский пляс.
Она была в большом платке, который на её голове искусно воздевался в какой-то экзотический восточный шатёр мечети в виде чалмы. А платье было всё увешано монетами и звенело при каждом её движении, добавляя огня итак выразительно-огненным и страстным очам юной красавицы. На груди Тотай, на её рукавах – везде блестели и звенели восточные монеты: бухарские, арабские, персидские. Височные подвески качались под ушами, выбившись из-под платка. Прямой и длинный, чуть загнутый на конце нос, тонкие брови и большие чёрные глаза, словно две потаённые пещеры, зовущие и влекущие в свою бездную глубь, познать её тайну. Она была прекрасна до дрожи от впечатляющего экстаза.
Но Акай был категорически против. И Ермолов ни с чем поехал тогда дальше в поход. Его торопили дела. Но в Парауле, разорив селение и опьянев от многочисленного вида крови и смерти, в том числе мирного населения, и почувствовав сладкую власть насилия, генерал более был не в силах сдерживать возникшего к Тотай влечения. Он отдал властный приказ выкрасть девицу. И вот назад в Кака-Шуре помчался отряд вестовых, чтобы угодить генералу. Лихой отряд из моздокских казаков во главе с майором Павлом Петровым. Уздень Акай был на мельнице, когда ворвались в село похитители его дочери. Они проскакали вихрем к его дому и схватили копошащуюся во дворе по хозяйству девушку, перевалили её, как ковёр, но лёгкую, словно пушинку, через седло, завьючив потуже, чтобы не спала в ущелье, и ускакали, как ветер. Акай, узнав об этом бесчестном умыкании, собрал свой отрядик холопов и, вооружившись, догнал войско Ермолова на марше. Он требовал, чуть не визжа и впадая в истерику, допустить его к генералу. Но адъютанты, видя его невменяемое бешенство, не пропускали Акая, преграждая собой ему дорогу. Ермолов услышал крики и сам подъехал узнать, в чём дело.
- А, это опять ты, Акай, - недовольно покачал головой генерал. – Кажется, мы уже обо всём переговорили. А ты всё неугомонный, отец. Дочь твоя всё равно будет моя, по добру или по неволе! И ты ничего с этим не сможешь сделать. Что ты там говоришь? Традиции… К чёрту! Я так хочу! А воля моя – закон для вас! Верните ему её приданое, - отмахнулся Ермолов и равнодушно отъехал от сдерживаемого несколькими офицерами плюющегося в бешенстве и сотрясаемого в нервном припадке отца украденной невесты.
Акаю швырнули под ноги кольцо, серьги и шубу дочери, которые сначала взяли вместе с ней. И казаки приставили шашку к горлу, чтоб он опомнился и присмирел. Даргинец хрипел проклятия и плевался в сторону уезжающего генерала. Глаза его, как глаза дикого зверя, наливались при этом кровью, рука судорожно дрожала, хватаясь за рукоять кинжала. Он взывал к Аллаху и к персидскому шаху и требовал отмщения его оскорблённой чести.