Дипломат поспешно, с нервическими жестами взял свою папку с переданным Главноуправляющему прошением и, не кланяясь, оскорблённый и покрасневший, вышел из кабинета. А Ермолов проводил его своим тяжёлым исподлобья, словно выдавливающим взглядом.
XVII
Зима не долгою бывает на Кавказе. Лишь только январь успеет припорошить кабардинские степи, отданные в подданство России уже более двадцати лет и распаханные в станичные поля, как февраль, словно молодой князь в наскоке со своей свитой в веселой охоте, весенним ветром и солнцем ворошит уже заречные леса, разгоняя в них сонные белые туманы, и будоражит, как кровь, быстрый и шумный, изворотливый и незамерзающий Подкумок. А тот стремит свою, с просеянной иловой мутью, очищенную и позеленевшую воду в Куму и далее на восток, в бескрайние караногайские и калмыцкие степи, чтобы где-то уже в жаркий зной, в бесплодном мареве пустыни, в сухой песчаной старице своей, в арыки разведённой и каналы для орошения иссыхающих земель, до Каспия водою не дойти, чтоб жители ногайского аула могли одноимённо вопрошать в сухую пропасть старого колодца: «Кая сулы?», по-русски «где вода».
Кавказскому хребту в февральских оттенках набирающего силу солнца в красе великолепной панорамы от Эльбруса к Казбеку не раз шакирдов радовался глаз. Ранним утром снега гор нежно розовели, постепенно становясь ослепительно белыми. И горы так сверкали своими льдами под лучами солнца, что просто слепили иногда или казались облаками, такими же воздушными и сказочными, словно небесные замки. А по вечерам было видно, как медленно потухают отблески вечерней зари на двуглавом Эльбрусе. Ущелья гор постепенно заволакивались голубой мглой и застывали, наливаясь тёмной синевой, небесными фантомами, медленно сгущались и растворялись в тёмно-синих сумерках, поглощающих дневной свет. Горы манили к себе шакирдов своей недосягаемой вечной свободой.
В феврале ученики-горцы уже могли хоть как-то понимать друг друга по-русски. Их любимая остабика Сламастина уже прошла с ними курсом изучение национальных музыкальных инструментов, костюмов и танцев, разучила вместе с мальчишками и отплясала с ними в ритме шесть на восемь все присущие их народам лезгинки, выделив и подчеркнув особенность каждой.
- Мужчина, - говорила Сламастина своим ученикам, - предстаёт в лезгинке в образе гордого орла, а женщина повторяет образ грациозного лебедя. И помните, мальчики, отношение горца к горянке должно быть, как и в этом танце, так и в жизни, трепетное, словно к цветку. Прикосновение или пристальный взгляд в сторону чужой красавицы будет оскорблением её братьям и многочисленным родственникам. На то наложен запрет или бехкам. Это нельзя – мегар дац! И, кто посмеет посягнуть на гордость кавказской женщины или девушки, тому это на Кавказе может стоить жизни. Таковы наши адаты, кодексы чести, заветы приличия. Яхъан косташ у вайнахов, Адыгэ хабзэ – у адыгов, Апсуара – у абхазов. И не важно, какой танец вы танцуете: прыгающий лезгинский хкадардай макьам или вараруш, или порывистый, огненный воинственный вайнахский хэлхар, или чагаран хелхар – танец кольца или Чокку, или более медленный и плавный кабардинский исламей, или с прыжками на коленях, как в грузинской лекури, или в круговом осетинском кафте, завихряющем бег, или в медлительной жёсткости ингушского халхара – везде вы орлы, а ваши партнёрши по танцу – лебеди. Помните это и чтите, мальчики. Везде в этих танцах мужчины сучат и стригут ногами, как горные козлы, а руками парят, рассекают, словно орлы, а девушки-горянки танцуют, кружась, - шагъалай айлана, или плывут лебёдушками со скромно потупленным взором, прямой гордой осанкой, на кончиках пальцев, словно балетные танцорки, ведомые и под покровительством их выбравших джигитов.
Так говорила Сламастина, нежно улыбаясь своим воспитанникам.
После танцев она перешла с шакирдами к изучению национальной письменности. К началу девятнадцатого века уже существовал арабский алфавит для кабардинского, кумыкского и аварского языков. Но желание остабики заключалось в том, чтобы сделать, наконец, попытку разработки кавказской письменности на основе кириллицы. Сламастина страстно загорелась этой идеей. Но её одержимый в этом энтузиазм не передался её ученикам и они стали скучать на её занятиях.
И вот тут-то, наконец, чеченец Аздамир решил более не медлить с намечаемым им побегом и подошёл как-то после занятий к кабардинцу Магомету.