Родители Сламастины, бедные по сравнению с князьями Бековичами-Черкасскими дворяне, вынуждены были многое уступать богатому жениху и его очень могущественному роду на всём Северном Кавказе. Князья Бековичи-Черкасские имели в своей собственности более ста тысяч десятин земли и около пяти тысяч душ подвластных холопов-кабардинцев. Князья давно служили русским царям и те их одаривали своей милостью и могущественным покровительством. Отец Темир Булата Касбулат Эльмурзович был в своё время начальником аульных татар в Кизлярском войске, командовал Терским Кизлярским казачьим войском и отражал Кизляр от штурма десятитысячного войска исламистского фанатика шейха Мансура в 1785 году. За ту героическую оборону крещёный в православие Касбулат и названный по-русски Александр Николаевич получил чин подполковника. Затем он дослужился и до чина полковника. Он был женат на дочери другого князя, поступившего на службу к русскому царю – Кургоко Канчокина или крещёного Андрея Канчокина-Черкасского – основателя Моздока. И дед Темир-Булата Эльмурза Бекмурзович тоже был на службе у русских и дослужился до чина генерала. Родовое гнездо князей было в Малой Кабарде в ауле Бековичи. Туда и повёз Темир-Булат свою невесту, чтобы она пожила отдельно от него пока идут приготовления к свадьбе и решаются все вопросы между старейшинами родов. Отца князя к тому времени в живых уже не было, он умер в Кизляре в 1805 году. Но двое его сыновей, родных братьев Темир-Булата: сорокадвухлетний ровесник Ермолова Алексей и двадцатипятилетний Ефим или Асланбек, который тоже не любил данное ему русское имя, как и невеста брата Сламастина, оба они со старейшинами своего рода ездили сватать невесту в аул Касаева. Но никак не могли договориться с родителями невесты. Те по старинному обычаю, непорочащему честь дочери, не желали её отдавать замуж раньше, чем через полгода после свершившегося сватовства. А столько ждать двадцативосьмилетний жених Темир-Булат не хотел. Он пригрозил Касаевым выкрасть невесту и они, понимая, что не смогут вернуть её домой до наступления ночи, дали согласие на этот скороспелый и необдуманный брак. Ведь иначе их дочь Сламастина покрылась бы позором, потому что провела бы ночь не в родном доме. Невесту вЫкупали свои родственницы для брачной ночи, одели как куклу и поставили на огромную расшитую подушку, с которой новобрачная по обряду схождения с подушки должна была быть передана родственникам жениха. И стали ждать многочисленную армию родни жениха. Родня Черкасских шумно приехала на конях, поджигитовала, повеселилась, постреляла в воздух из пистолетов и ружей. Старейшины выкупили невесту. Калым замычал рогатым стадом и заблеял белой отарой под окнами касаевской усадьбы.
Дрогнуло трепетавшее сердце девушки страхом своей участи и тоской расставания с родителями. Жених взял её за руку и повёл за порог. Она дрожала вся, настраивая себя на ещё один важный обряд – она должна была пересечь правой ногой порог родимого дома, где закопан был прах её предков, охраняющих род от дурных людей, но не рассчитала шаги, сбилась походкой и левая нога выпадала на перешагивание. И невеста споткнулась и чуть не упала, не то в обморок от позора и страха, не то от самого отчаянного спотыкания. Жених удержал её на ногах, но все родственники невесты ахнули и сокрушённые покачали головами, перешёптываясь между собой, что это дурной знак. Бековичи не обратили на это внимание, поторапливаемые нетерпеливым женихом.
Нанятый Черкасскими послушный мулла провёл в мечети мусульманский обряд и невесту как завоёванный трофей жених усадил в седло боком, как ездят на лошадях дамы в Европе и повёл в поводу своего красавца-коня. А роящееся вокруг шествие родственников салютовало и джигитовало на радостях. Невесту на несколько дней увезли в аул Бековичей, а страстный жених, словно горячий конь, ускакал в Георгиевск на службу в штаб Кавказской линии.
Так скомкано и поспешно прошло это событие – самое важное в жизни каждой девушки, выпало на долю княжне Касаевой испытать позор неуважения старины с нарушением древних священных традиций предков, как будто нарочно в ущерб её будущего счастья. Горько было Сламастине покидать свою семью, и она плакала под вуалью газового шарфа накинутого ей на девичью шапочку из кожи, низкую цилиндрической формы с плоским верхом, обтянутую тёмно-вишнёвым бархатом и украшенную золотой вышивкой, кистями и бахромой. Горячие жгучие слёзы прощания с детством ей застилали глаза, когда она оглянулась в последний раз на уплывающее вдали своё родовое селение, где бегала девочкой по траве босыми ногами, где с возраста пяти лет обучала её мать прикладному искусству – плетению тесьмы, ткачеству галунов и вышиванию золотом, где пела она старинные песни своего народа, где танцевала кабардинскую лезгинку-исламий и выросла в стройную красавицу с подтянутой худобой фигуры, с плоской грудью и тонкой талией, что традиционно обеспечивал корсет куэншыбэ, с длинною лебединою шеей и гибким станом – то есть со всеми признаками аристократической кабардинской красоты. С детства и до конца девичества, то есть до первой брачной ночи, Сламастина, как и положено было знатной кабардинке, носила для осанки корсет. Сафьяновый, сжимавший её тело от плеч и до бёдер, он не снимался ею даже ночью и лишь на купание высвобождалась она из него. Спереди этот корсет был туго затянут на шнур, на груди в него были вшиты дощечки и сзади одна была тоже вдоль позвоночника – для сдерживания груди и прямой осанки благородной девушки. Крестьянки в Кабарде не имели право носить таких корсетов и с завистью смотрели на стройность благородных княжон.