- Да, Сламастина Анзоровна, - потянул он из себя нудную волынку подхалимского славословия. – И как это вам удаётся так увлечь этих разбойников? У меня на уроках так только розгами получается их угомонить порой. А тут такая активность класса, такой энтузиазм на лицах! У меня просто нет слов. Вам надо учиться, дорогая моя, педагогическому знанию и из вас выйдет в науке большой толк. В университете ещё преподавать станете!
- Да что вы, Пётр Сергеевич! – смущалась, краснея, молодая учительница, покрываясь нездоровым румянцем, что Ремезов приписывал её переутомлению.
Её красные воспалённые глаза возбуждённо горели на красном взволнованном лице.
– Куда уж мне! Я только отношусь к ним, как к младшим братьям, с такою же любовью. Представляю их себе своими родными. У меня ведь, знаете ли, пять братьев родных…
- Пятеро?! – удивлённо присвистнул отставной поручик.
- Да. Они были моими защитниками всё детство. Они моя гордость. Теперь у каждого своя семья…
Лицо молодой женщины на миг стало грустным, но тут же очаровательная улыбка согнала грустную гримасу с её красивого и ухоженного лица. Лица, с выщипанными тонкими искусно подведёнными бровями, подкрашенными сурьмой глазами и нанесёнными румянами.
- Дети чувствуют такое уважительное отношение к себе и в ответ питают благодарность.
- Ну, это ваши женские штучки – охмурять сердца! – отмахнулся Ремезов от произведённого на него впечатления сказанным остабикой. – А как вам удаётся так интересно вести урок? Так поставить всё дело? Ума не приложу! Ведь вы же нигде не учились этому!
- Не знаю, - скромно пожала плечами, потупив взор и улыбаясь, Сламастина. – Я просто так это вижу и стараюсь передать детям. К тому же, это то единственное, что им напоминает здесь, в крепости, об их доме, семье, родителях, братьях и сёстрах. Они слышат свою родную речь, вспоминают свои домашние традиции, с интересом узнают традиции соседских народов. Разве это не прекрасно? Они живые! И они тоже люди, как и мы с вами, Пётр Сергеевич. Их нельзя унижать. Вот о чём нам, педагогам, не нужно никогда забывать.
- Однако! – поражённый, качал головой Ремезов и разглаживал свои густые пшеничные усы.
А Сламастина шла домой, вспоминая все радостные и приятные сердцу моменты, которые происходили в тот день на её уроке. Это ей грело душу, помогало не унывать холодной зимой в чужом для неё мире. А дома горничная Галина выспрашивала у неё об учениках, более других вспоминая чеченского мальчика, которого она по наивности звала Русланом, Русланчиком.
- Как там Русланчик, чечёнок малый? – робко и с молящей надеждой глядела на свою кабардинскую хозяйку русская служанка.
- Его зовут Аздамир, - поправляла её госпожа.
- Надо же! Ну, как он там, сердешный? Чай, ничего не есть? Вы бы ему гостинца от меня передали, что ли! – пожилая женщина смущалась, но голодная материнским инстинктом преодолевала своё смущение. – Я сама приготовила, Ваше Благородие. Просяной пирог с черемшой и яйцом.
- Конечно, я отнесу ему твой подарок, Галина, - успокаивала её, приободряя, Сламастина. – Но ты не бойся, он упитанный, кушает нормально. Вот только мамы ему, конечно, не хватает. Бедняжка сирота! Только бабушка с дедушкой у него остались в горах. Ни родителей, ни братьев, ни сестёр больше нет. Может, кто-то из дядей или тёть остались ещё, наверное. Я про то не знаю. Он говорит мало. Но учится у меня хорошо. Слушается во всём, прилежный, старательный. Бойко отвечает заданный урок. Молодчина!
- Надо же! Какой смышлёный галчонок! – всплёскивала руками счастливая горничная и радовалась услышать об успехах полюбившегося ею мальчика.
- А мы с тобой даже, знаешь, как поступим?! – как девочка увлекалась Сламастина и глаза её сияли от счастья, словно как от ненаказанной, не уличённой проказы. – Мы возьмём, да и приведём его в наш дом на выходные! Пусть у нас поживёт. Обстирать его надо. А там, глядишь, я с мужем поговорю и он разрешит его у нас оставить вовсе. А то, что ему одному в крепости маяться, несчастья мыкать?
- Сламастина Анзоровна! Вы – прелесть! – молитвенно глядела на неё служанка, как на Богородицу в иконе, восхищаясь и благоговея перед своей госпожой.
- А теперь ступай, - усталая кивала ей княгиня. – Мне надо отдохнуть.
- Да, госпожа, - покорно кланялась ей Галина. – Я позову Кюльджан.
- Да, спасибо.