И Сламастина болезненно ложилась на кровать. Она уже несколько дней чувствовала какое-то недомогание в себе. То её одолевал озноб посреди ночи и нельзя было согреться ни под выделанными шкурами диких зверей, привезённых князем с охоты, ни под одеялами, заказанными из Петербурга. Ни камином, ни горячим вином нельзя было согреться. Она списывала всё это на сырость и лёгкую простуду от сквозняков в школе. То вдруг озноб сменялся лихорадкой. То головною болью мучилась она. И слабость её тошно угнетала. Преодолев себя, княгиня встала к позднему обеду и вышла, чтобы с мужем говорить. Фёдор Александрович Бекович-Черкасский только приехал из штаба линии, разгорячённый, румяный, голодный. Он был чем-то возбуждён, потирал руки и произносил любимые свои и привычные в этом доме, когда дела у него шли хорошо, боевые кличи черкесов.
- Еуэ! Маржэ!!
Сламастина вышла к нему, изо всех сил скрывая свою болезненность. Её более обыкновенного бледный вид лица заставил князя спросить об этом.
- Ты не здорова, дорогая?
- Да, меня знобит… Но ничего страшного.
- Может, послать за врачом?
- Не стоит. Отлежусь. Пройдёт. Изматываюсь в школе.
- Так, может, отказаться от неё совсем и не вести предмета?
- Ты что! Немыслимо! Он жизнь мне занимает!
- Ну, как знаешь. По мне, так то ненужные старанья. И жертвы эти вовсе ни к чему.
- Кстати, о школе, - улыбалась, как ни в чём не бывало, молодая женщина и улыбкой пыталась придать себе свежий цветущий вид, - ты не против, милый, если мы возьмём к себе в дом одного из учеников?
- Кого это? – насторожился князь.
- Чеченского аманата, сироту.
- Зачем?
- Я очень привязалась к нему. И наша горничная Галя тоже очень жалеет этого сиротку. Он очень славный в школе. Давай, усыновим его! Он трепетно относится ко мне, как к старшей сестре.
- Вздор! И в мыслях не моги желать такого! – грозно выкрикнул Бекович-Черкасский, так что эхом зазвенело растревоженное трюмо, да дрогнуло пламя столовых свечей в люстрах и канделябрах. – Скоро приедет Главнокомандующий в Георгиевск и, возможно, заберёт его с собой в Тифлис. Это очень важный заложник в нашей текущей войне в Чечне. Он состоит под особым надзором. И кто я, чтобы вдруг усыновлять его?! Глупость какая! Выкинь эту дурь из головы, женщина!
- Но…, - попыталась что-то добавить в своё оправдание и защиту светлого помысла Сламастина.
- Никаких но! – резко ударил по столу кулаком князь, так что подлетели, звякнув, тарелки. – Я тебе по-кабардински говорю - нет, если по-русски ты меня не понимаешь!
Такая категоричность от мужа и хозяина дома означала конец поднятой теме. Жена отчаянно всплеснула руками и, укрывая платком в судороге дрожащее лицо, шатаясь, вышла из столовой. Тут только князь заметил, как она подурнела в последнее время, исхудала, словно высохла вся. «Может, беременна?» - подумалось ему нехотя.
Князь Бекович-Черкасский не любил свою жену. В первые дни женитьбы он пылал к ней мужским желанием и справлял свою нужду грубо и властно. Но он думал, что его юная красавица-горянка будет в жизни такой же сладострастной, как гурии в его юношеских мечтах или турецкие продажные женщины, ласкавшие его за деньги, когда они с отцом Касбулатом Эльмурзовичем или на русский манер Александром Николаевичем, командиром Кизлярского казачьего войска и старшим братом Алексеем были в Стамбуле. Фёдору или тогда ещё только Темир-Булату было ещё шестнадцать лет. Отец подарил ему женщину, чтобы он, до того успешно прошедший испытания джигитовки, и в этом плане стал мужчиной. О, как сладко стонала, извивалась под ним и ласкала его та молодая турчанка. У Сламастины такого любовного темперамента и сладострастия не оказалось. Она была холодна с мужем, лежала под ним бревном и, не откликаясь, только в муках терпела боль, причиняемую ей его похотью. Не знал князь, отчего это. Думал, что просто не может быть страстной и возбудимой. Не ведал, не догадывался, что потому только была холодна с ним молодая горянка, раз любила она другого джигита, своего истинного жениха, изгнанного её отцом с её девичьего порога, о который запнулась она потом, выходя из дома уже с постылым мужем. Не могло её сердце дать телу импульс любви к Бековичу-Черкасскому, коли отдано было оно навеки другому, своему ненаглядному и долгожданному Кагерману Алхазову. Не видя ответных ласк, не получая желаемого, князь Фёдор Александрович быстро охладел к своей молодой и зажатой супруге. И разочарованный, неудовлетворённый, стал с раздражением обижать и унижать её в своём доме, ни ласки уже, ни приветливости ей не даря, а ища снова любовь продажную на стороне.
И теперь он провожал глазами свою подурневшую, больную жену, про себя злорадствуя на её некрасивость. А Сламастина не была беременна. Она заболела тифом, каким – не понятно: сыпным или брюшным, тогда ещё их не различала медицина. Учительница заразилась от своих дагестанских учеников, принёсших эту заразу в школу из Тифлисской слободы. Ученики были накануне госпитализированы, а она переносила свою болезнь на ногах, сколько могла. С каждым днём жар, лихорадка и головная боль всё более усиливались. Настои из трав, привезённые ей из Кабарды слугами, и прочие народные зелья, не помогали в этой приставшей к ней беде. Княгиня, превозмогая боль, отказывалась посылать служанок за русским доктором, не веря в убийственную имперскую медицину, а надеялась, что муж её отвезёт к знахарю-горцу. Но князь с утра и до ночи изображал из себя неподдельно служебную занятость, допоздна пропадая в крепости, и стал равнодушен к её нуждам. И только верная её служанка Кюльджан, на свой страх и риск, сама послала своего возлюбленного Челеша в горы за горским лекарем - хакимом.