Но многие не доживали до этого заветного дня, калеками умирали в богадельнях, забытые герои, отдавшие здоровье и силы государству, упрятавшему их подальше с глаз долой от новых новобранцев. И лишь редкие везунчики, отставные инвалиды с пожизненным содержанием по гарнизонным окладам женились и селились в городах, получая жалование и гордясь своими заслугами, вырвавшими их из крепостного тягла. Такие доживали отмеренный себе век в покое и умиротворении, кто, обучая в военных школах солдатских детей, готовя из них сержантов и писарей, а кто и в гарнизонах натаскивая новых рекрутов для полевых войск. И все они рано или поздно зарывались здесь на кладбище в могилы, почти безымянные, немоленные, окаянные, заросшие бурьянной травой. Из явных могил больше всего было титулярных советников. Они не имели права в России на следующий чин, если не проходили по образовательному цензу. И лишь перевод на Кавказ давал им возможность дальнейшего карьерного роста, вот и ехали они сюда, ехали и умирали от бесчисленных эпидемий, унавоживая собой толщу кавказской коричневой земли.
С территории этого кладбища, с юго-западной окраины Георгиевска, с самого края Тифлисской слободы на вторую ночь после побега беглецы вырвались окончательно из города, обойдя карантинный кордон. Теперь на пути у них лежал тракт от Георгиевска до Горячих Вод. Впереди, на левом берегу Подкумка светились редкие огни Бабуковского аула, дальше была переправа с постом и далее Лысогорский, Константиногорский и Кисловодский посты со станциями из казачьих лошадей.
Обходя казачьи ночные секреты и дневные пикеты, к полудню своего второго свободного дня беглецы были в Бабукове, который мирно расположился в шести верстах от города группами беспорядочно разбросанных дворов, окружённых плетнём и канавой. Русские бревенчатые избы соседствовали с саманными казачьими и малоросскими хатами-мазанками переселенцев-однодворцев из Харькова и Тамбова, турлучные абазинские домишки с кабардинскими саклями бедных узденей 2-й степени, более похожие на грузинские или чеченские плоскостные жилища, длинные, с арочной, а не плоской стеленной крышей из камыша или соломы, с глинобитным полом, без потолка, с несколькими отдельными входами. Древесный и кизяковый дым стелился по улицам над закопчёнными очажными дымарями и печными трубами.
Беглые шакирды осторожно зашли в аул. Абазин Хамза уверенно вёл их переулком к знакомой усадьбе. Залаяла собака. Скрипнула калитка у высокого тына. Хозяйка, по глаза покрытая шалью из козьей шерсти, в душегрейке козьих шкур шерстью внутрь и в стёганом бешмете на шерсти оглядела их настороженным, недобрым взглядом. Лоов поздоровался с ней по-абазински. Она быстро метнула с него улыбнувшийся взгляд на других ребят и, сразу добрея лицом, кивнула им заходить. И вовремя. По улице проскакал терский казак в мохнатой папахе.
- Мир, благоденствие вашему дому! – за всех сказал ей по-кабардински старший Магомет.
- Да будет вами доволен Бог! – улыбнулась ему хозяйка. – Хамза, - обратилась она к абазину, - идите в кунацкую. Мерем и Калабек сейчас придут. Я пошлю их к вам. Сейчас Алакез принесёт вам лепешек и воды.
- Схоронимся здесь, переждём, - сказал Лоов Атажукину. – А потом двинем дальше.
Мальчишки, добравшись, наконец, до домашнего уюта, пусть не своего, родного, но такого гостеприимного, претерпев столько невзгод и испытаний, теперь в блаженстве тёплого отдыха и безопасности свалились на подушки. Через некоторое время робко зашла в кунацкую девочка, вся закутанная в большой домотканый платок с концами, завязанными под косами. Она принесла кувшин воды для омовений. Не глядя на гостей и смиренно потупив взгляд, она поставила кувшин на пол и поспешно вышла. Лоов улыбнулся ей.
- Алакез, - указал ей вслед Хамза, - значит по-кабардински красавица. Это моя молочная сестра. Хочешь, Аздамир, оставайся здесь со мной! Я женю тебя на ней. Ей скоро будет четырнадцать!
- Мне рано думать о девушках, брат, - сказал ему чеченец. Пока русские собаки не умылись кровью в отмщение моих бед!