- Никто не узнает об этом! Клянусь! Вы что ходите?! Заточения себе и позора на мою седеющую голову?! Я приютил вас не для того, чтобы выдать! Перед русскими свиньями такой поступок джигита – это не унижение. Не ропщите! Скорее! Иначе будет поздно!
И вовремя накинули женщины Тамазова жилища на мальчишек старые бабушкины платки и карачаевские платья капталы, покроем совпадающими с мужскими черкесками, и спрятали в женской половине жилища. Первая проверка всего мужского населения не выявила беглецов. На сходе через старшину русские объявили, что из крепости сбежали ученики мусульманской школы, что, если их не найдут, у их родителей будут большие неприятности перед Ермоловым. Именем главнокомандующего пугали детей и женщин на всём Кавказе уже четвёртый год. Что за информацию, где они находятся, губернские власти назначают вознаграждение и любой может сообщить в Георгиевск, если узнает или увидит беглецов, об их местоположении. Солдаты пошли дальше, на Константиногорскую, а шакирды, переодевшись в своё мужское платье, перевели дух. Тут впервые Магомет Атажукин, находясь в женской половине дома, обратил внимание, насколько красива дочь Тамаза Алакез. Он увидел её без платка в одних накосниках и был поражён красотой её роскошных волос. Произведённое на него впечатление от девичьих волос заметил наблюдательный Аздамир и пошутил, высмеяв слабость кабардинца.
- ИоI янние яц, амма уцьнан месаша хьераваьккхина со, - усмехнулся он, глядя на Атажукина. – Так говорят у нас в Чечне: девочка – ничего особенного, но волосы её свели меня с ума.
- Точное изречение! – подхватил его мысль Магомет.
Алакез загадочно ему улыбалась, когда удавалось ей с ним переглянуться. Мать, чтобы избежать лишних заигрываний, специально загружала её в эти дни работой по дому.
Когда гарнизонный отряд ушёл из аула, Тамаз отправил шакирдов в дальний хутор к своим чабанам в подпаски.
А через некоторое время, в один из дней Езбозлуков повёз Магомета в Бештаусские аулы, выдавая его за своего племянника, покупать там трамовскую лошадь. Хитрый конезаводчик, торгуясь в цене, по-кумыкски сказал им обоим арабскую пословицу:
- Никогда не покупай рыжей лошади, продай вороную, заботься о белой, а сам езди на гнедой. Так говорят арабы, абазин. Купи гнедого коня.
Но у Магомета на гнедого трамовца не хватило денег. Он отдал продавцу все свои последние сбережения и купил бурого шалоха.
- Хорош конь! – любовался покупкой Тамаз на обратной дороге. – Копыта цельные, без заднего разреза. И подковывать не надо! И в горах вынослив и не заменим!
- Спасибо, дядя Тамаз! – благодарил узденя сын князя. – Спасибо, что добавил недостающих денег! Мой отец отплатит тебе отарой или малым табуном. Да благословит Аллах твой дом и твои труды!
- Этот табунщик, Али-Хырсыз, мой кунак. Дешёвку мне не подсунет. Наслаждайся конём, юноша.
- Дай Бог и Хырцыжыко успехов в его деле! – молитвенно благодарил всех участников сделки юный князь Атажукин.
***
Дни сплетались в недели. Бежало время. Из аульской мечети муэдзин пел с минарета пять раз в день, призывая к намазу. И мальчики, вернувшиеся повзрослевшими из хутора и ставшие юношами в этом побеге, садились на ковры и молились на Мекку, в закруглённый угол жилища, выложенный в стене в виде арочном формы, словно ниша-михраб. И подобно михрабу в мечети, стены домашней ниши тоже были украшены резьбой с аятами из Корана, которые озарялись при свете светильника, заправленного белой нефтью. «Ей Али!», - пел муэдзин на восток и ветер нёс его арабскую песню в сторону Георгиевска. «Имам-Раза», - посылал свой голос мулла на запад и бурым коршуном летели его слова и парили над одиноко стоящими горами. Мерем с Калабеком выпасывали в поле и поили в Подкумке сытого Магометова шалоха, которому нужно было поднимать троих храбрых джигитов в горы.
Подошёл праздник весны. Девушки запели песни и пошли гурьбой в лес за кореньями трав. Пошла вместе с ними и Алакез, радостная, что вернулся Магомет с кошаров, пряча свои иссиня-чёрные, с отливом, словно заморские испанские маслины, красивые выразительные глаза, которые с любопытством и затаённым интересом волнительно следили за кабардинским гостем, кто был её ровесник и тоже приглянулся ей.
Настало время игр и состязаний горцев, их лихой джигитовки, бросания камней на дальность и прыгания через костёр. Для юношей были устроены игрища с состязаниями и поединками наездников. Беглые шакирды по возрасту в них ещё не могли участвовать, хотя в общем заезде джигитов вместе с Калабеком и Меремом на скачки заявился и Магомет. Зато все остальные мальчишки, кого не брали ещё во взрослые игры, весело кинулись в драку стенкой на стенку с бештаусскими, вернувшими в аул бывшего у аталыка воспитанником Мусу, которому исполнилось пятнадцать лет и который, выпячивая себя, демонстрировал односельчанам и своему отцу, какой он стал молодец. Бабуковцы с приготовленными заранее длинными жердями вышли на встречу гостям. После традиционных и уместных к тому приветственных восклицаний начался символичный бой, застучали палками две ватаги и принялись мутузить друг друга кабардинцы, ногайцы и абазины. Древнее меряние силой воинственных традиций закончилось радостным, оживлённым братанием, не смотря на то, что некоторые из его участников получили увесистые тумаки батогами. Но, как во всяком бою, в драке не зевай и не хнычь. Если не увернулся, если не ловок, то не ропщи на судьбу и терпи причинённую тебе боль. Аздамир своей палкой влепил какому-то радостному кабардинцу увесистый удар, сваливший того с ног. От неожиданности такой чудовищной силы в своём противнике-мальце храбрец из свиты аталыка крякнул и упал, потеряв равновесие, свою шапку и дурашливую весёлость. А Аздамир весело и зло оскалил ему свои белые зубы.